— Ставьте куда хотите, — сказала она грузчикам. — Но подключить её некуда. Шланги отрезаны, выводы заглушены. Я вызывала сантехника. Специально.
Максим уставился на неё так, будто видел впервые.
— Ты спятила, — прошептал он. — Ты реально спятила.
— Нет, — она покачала головой. — Я просто перестала быть удобной. Ты решил, что боль моего отца не важна. Что стиральная машина важнее человеческой жизни. Я показала тебе, как это — когда с твоими чувствами не считаются.
Он молчал. Грузчики молчали. В ванной стояла запечатанная коробка с новой машиной, которую некуда было поставить. На полу зияла пустота на месте старой. Абсурдная, нелепая ситуация.
— Ребят, — Максим наконец нашёл в себе силы обернуться к грузчикам. — Несите её обратно в машину. Отвезёте к моей маме.
Они с облегчением подхватили коробку и потащили к выходу. Екатерина отступила, пропуская их. Максим остался стоять в ванной, глядя на пустое место. Когда дверь за грузчиками закрылась, он повернулся к жене.
— Что теперь? — его голос был глухим. — Мы что, теперь без машинки будем жить?
— Ты вчера говорил, что твоя мама может стирать руками, — Екатерина прислонилась к дверному косяку. — Теперь будем стирать руками мы. Это же не смертельно, правда? Люди как-то справляются. Или можешь ходить в прачечную.
— Это неправильно, — он покачал головой. — Ты поступила неправильно.
— Знаешь, что я поняла? — Екатерина посмотрела ему в глаза. — Когда ты принимаешь решение за нас обоих, не спрашивая моего мнения, это называется «я глава семьи». Когда я делаю то же самое, это называется «неправильно». Удобная система, ничего не скажешь.
Она развернулась и ушла в комнату. Максим остался один в ванной комнате, где на белой плитке чернели следы от резиновых ножек машины, которой больше не было. Он смотрел на эти следы и впервые за много лет по-настоящему задумался о том, что же он на самом деле сделал.
В ту ночь они снова не разговаривали. Но теперь молчание было другим. Не обиженным, не гневным. Просто пустым. Как та ванная комната без стиральной машины.
Утром Екатерина встала рано, оделась и взяла сумку.
— Я к отцу, — бросила она, не глядя на Максима. — Операция сегодня. Вернусь поздно.
Он сидел на кухне с чашкой кофе и смотрел в окно. Не обернулся, когда она говорила. Просто кивнул.
— Катя, — окликнул он, когда она уже была в прихожей.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Я… — он замолчал, подбирая слова. — Я хотел как лучше.
— Знаю, — тихо ответила она. — Для своей мамы ты хотел как лучше. Я тоже хотела как лучше — для своего папы. Теперь у нас нет стиральной машины, но зато есть понимание, что мы хотим лучшего для разных людей.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Максим остался сидеть на кухне. Кофе остыл, но он продолжал держать чашку в руках, глядя в окно на серое утреннее небо.
Он думал о том, что вчера был абсолютно уверен в своей правоте. О том, как легко было объяснять жене, что важно, а что нет. О том, как просто было делить родителей на «своих» и «чужих», проблемы на «серьёзные» и «терпимые».
Теперь, сидя в квартире без стиральной машины, которую он сам купил и сам же сделал бесполезной, Максим вдруг понял: он не был главой семьи. Он был просто эгоистом, который прикрывал своё равнодушие громкими словами о мужской ответственности.
Катя не кричала, не устраивала скандалов. Она просто показала ему зеркало. И отражение в этом зеркале оказалось мерзким.
Вечером, когда Екатерина вернулась из больницы, уставшая и бледная, но с облегчением в глазах — операция прошла успешно — Максим встретил её у двери.
— Прости, — сказал он. — Прости меня. Я был полным идиотом.
