– Оля, ты что, серьёзно? – голос Галины Петровны в трубке дрогнул, но тут же стал твёрже. – Это как это я чужой человек? Я мать твоего мужа! Я имею полное право прийти к своему сыну, когда захочу!
Ольга стояла посреди кухни, прижимая телефон к уху, и смотрела на новые ключи, лежавшие на столе. Они ещё пахли металлом и свежей смазкой. Вчера мастер ушёл, а она впервые за долгое время выдохнула спокойно – будто сняла с плеч тяжёлый рюкзак, который таскала годами.
– Галина Петровна, – сказала она, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело. – Я не против, чтобы вы виделись с Сергеем. И с внуками. Но приходить каждый день, без звонка, врываться в восемь утра, когда мы ещё спим, перекладывать мои вещи, критиковать, как я готовлю, как воспитываю детей… Это уже слишком.
В трубке повисла пауза. Потом раздалось тяжёлое дыхание.
– Ты мне сейчас будешь указывать, когда я могу видеть собственного сына? – голос свекрови стал выше, почти визгливым. – Это мой сын! Я его родила, вырастила! А ты кто такая, чтобы мне двери закрывать?
Ольга закрыла глаза. В голове всплыли десятки утренних картин: Галина Петровна открывает дверь своими ключами, проходит в квартиру, будто это её собственная, ставит сумку на стол и сразу начинает: «Ой, Оленька, а почему у вас опять пыль на подоконнике?», «Ой, а это что за каша? Дети такое не едят, у меня Серёжка в детстве…», «Ой, а почему ты Лизе косички так заплетаешь? У меня по-другому было…»
Каждый день. Иногда два раза в день. Без предупреждения. Как будто у Ольги и её семьи нет права на личное пространство.
– Я не закрываю двери для Сергея, – тихо ответила Ольга. – И не для вас, как для бабушки. Но я хочу, чтобы вы звонили заранее. Чтобы мы могли встретиться, когда удобно всем. А не когда вы решили, что вам одиноко или нужно проверить, как мы живём.
– Одиноко? – переспросила Галина Петровна с сарказмом. – Это ты мне сейчас про одиночество рассказываешь? Я одна осталась после смерти мужа, а вы тут в своей квартире живёте, как в крепости!
Ольга почувствовала, как в горле встал ком. Да, свекор умер три года назад. Да, Галина Петровна осталась одна в своей двухкомнатной квартире на другом конце города. Но это не давало ей права превращать их дом в проходной двор.
– Я понимаю, – сказала Ольга, стараясь не сорваться. – Правда понимаю. Но мы тоже люди. У нас своя жизнь, свой ритм. Дети, работа, домашние дела. Я не могу каждый день быть готовой к приёму гостей.
– К приёму гостей? – Галина Петровна почти кричала. – Это я гость в доме своего сына?!
Ольга вздохнула и положила трубку. Просто нажала отбой. Впервые за все годы. Руки дрожали. Она стояла посреди кухни, смотрела на новые ключи и понимала: назад дороги нет.
Вечером, когда Сергей вернулся с работы, она встретила его в коридоре. Он снял куртку, поцеловал её в щёку, как всегда, и сразу пошёл на кухню – дети уже кричали «папа пришёл!».
– Серёж, – позвала Ольга тихо. – Нам надо поговорить.
Он обернулся, нахмурился – сразу почувствовал, что что-то не так.
Ольга взяла его за руку и отвела в спальню, подальше от детских ушей.
– Я поменяла замки, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Вчера.
– Потому что твоя мама приходила каждый день. Иногда по два раза. Без звонка. В восемь утра. В выходные. Я больше не могу.
Он провёл рукой по волосам, как всегда, делал, когда нервничал.
– Оля, ну… она же мама. Она скучает. Ей тяжело одной.
– Я знаю, – кивнула Ольга. – И мне её жаль. Правда. Но она переходит все границы. Она не просто приходит в гости – она приходит контролировать. Перекладывает мои кастрюли, выбрасывает мои специи, потому что «так неправильно», воспитывает детей вместо меня, говорит Лизе, что я её плохо одеваю… Серёж, я чувствую себя чужой в собственном доме.
Сергей сел на кровать, опустил голову.
– Я поговорю с ней, – сказал он тихо. – Обещаю. Я уже сто раз говорил, но в этот раз серьёзно.
– Ты говорил, – Ольга села рядом. – И она кивала, и обещала, и через день всё по-старому. Я не хочу больше ждать, пока ты найдёшь в себе силы сказать ей «нет». Я сделала это сама.
Он поднял на неё глаза – в них было смятение.
– И что теперь? Она звонила мне сегодня. Плакала. Говорила, что ты её выгнала. Что я теперь должен делать?
