Особняк Артёма всегда казался мне чужой планетой — блестящей, холодной, безвоздушной.
Каждый раз, переступая высокий порог с кованой дверью, я чувствовала себя не гостьей, а случайно забредшей статисткой в дорогой декорации.
Высокие потолки тонули в подсветке, люстры сверкали хрусталём, а стены украшали картины, в которых я не понимала ровным счётом ничего: какие‑то пятна, полосы, фигуры, будто ребёнок игрался красками.
Но я знала, что каждая такая «мазня» стоит дороже, чем все мои сбережения за последние десять лет вместе взятые.
Я стояла у панорамного окна и смотрела в сад.
Там, за стеклом, всё было понятнее: снег ровным покрывалом ложился на идеально подстриженные кусты, вдоль дорожек горели низкие фонари, освещая ледяные фигуры ангелов.
Я поймала своё отражение в стекле и криво усмехнулась: женщина в синем платье с рынка, с аккуратно уложенными, но давно поседевшими волосами, с негромкой осанкой пианистки — как-то уж слишком скромно смотрелась на фоне всего этого мраморного великолепия.
— Мама, ну что ты опять тут прячешься? — голос дочери разрезал мои мысли, как острый нож.
Лиза — уже давно не просто Лиза, а Елизавета Андреевна в кругу мужа, — стояла в дверях гостиной.
Платье цвета шампанского обтягивало её стройную фигуру, длинная шёлковая юбка чуть шуршала по полу.
На шее — бриллиантовое колье, на запястье — тонкие часы, которые я когда‑то видела в журнале и мысленно считала цену в своих пенсиях.
— Я не прячусь, Лизонька, — мягко ответила я, — просто смотрю.
У вас тут так красиво… как в кино.
Дочь вздохнула, но вместо улыбки на её лице появилась тень раздражения.
— Мам, пожалуйста, давай сегодня без твоих «как в кино».
У Артёма важный день.
Съедется половина города — люди, от которых зависит бизнес.
Министерства, банки, иностранцы…
Нужно, чтобы всё прошло идеально.
Слово «иностранцы» она произнесла так, будто за ними шёл фанфары и красная ковровая дорожка.
Я кивнула, хотя в горле уже подступал знакомый ком.
Я не буду никому мешать.
Я машинально пригладила своё платье.
Ткань была синтетической, но я долго выбирала его на рынке: чтобы не слишком броско, но и не совсем уныло.
Продавщица уверяла, что «смотрится дорого», а я смущённо верила, пряча в сумку сдачу из последних купюр.
Теперь, под светом дизайнерских ламп, оно казалось ещё дешевле, чем в примерочной с кривыми зеркалами.
Лиза проследила за моим движением взглядом, и в её глазах промелькнуло то, чего я боялась больше всего, — стыд.
— Мам, только не обижайся, ладно? — она понизила голос. — Артём просил…
В общем, за главным столом очень плотная рассадка.
Это не его решение, а протокол: по рангу, по статусу… ты же понимаешь.
— Я всё понимаю, — перебила я, чтобы она не мучилась, подбирая слова. — Могу вообще сидеть в комнате гостей, телевизор посмотрю.
— Да нет, ну что ты, — поспешно возразила Лиза, но облегчение в её голосе было слишком заметно. — Мы накрыли тебе в малом каминном зале.
Там уютно, кресла мягкие, камин…
Там ещё будут парочка пожилых дам, жён партнёров.
Вы найдёте общий язык.
Я знала, где это: почти на стыке с «служебной» частью дома, куда редко заходят официальные гости.
Угол для тех, кого вроде бы и нельзя не пригласить, но и показывать не очень-то хочется.
— Конечно, Лиза, — я выдавила улыбку. — Мне там будет спокойнее.
В этот момент в зал вошёл Артём.
Высокий, уверенный, в идеальном тёмно-синем костюме, с часами, о цене которых я даже боялась думать.
Он что-то быстро говорил по телефону, отдавая короткие распоряжения.
Заметив нас, он бросил на меня быстрый взгляд — скользкий, оценивающий, — и тут же перевёл его на жену.
— Лиз, шампанское к приезду Сомова, чтобы обязательно было охлаждённым, — сказал он и, будто мимоходом, добавил: — И проследи, чтобы мама не маячила в основном зале, когда он приедет.
Он не любит лишнего… визуального шума.
Словосочетание ударило больнее, чем любое грубое слово.
Пятно на идеальной картинке, которую он выстраивает перед своими важными гостями.
— Артём, ну что ты… — неловко попыталась возразить Лиза, но он уже отвлёкся на нового звонка.
Я опустила глаза, чтобы он не увидел, как вспыхнули слёзы.
Перед глазами промелькнули годы — не люстры и дорогие костюмы, а другие залы: тёмный коридор музыкальной школы, запах полированной крышки старого рояля, детские пальчики на клавишах, которые я терпеливо раз за разом направляла к нужной ноте.
Я вспоминала, как, будучи молодой пианисткой, мчалась по снегу на репетицию, зажав в кармане один-единственный автобусный талон — на дорогу обратно уже не оставалось.
Тогда я не была «шумом».
Тогда говорили: «Вера, у тебя большое будущее».
— Мам, не принимай близко к сердцу, — пробормотала Лиза, но в её тоне не было настоящего сочувствия. — Ну правда, тебе самой там будет не по себе.
Они же все в бриллиантах и смокингах.
Ты устанешь от этого пафоса.
«Тебе самой» — значит, это якобы в моих интересах.
— Ладно, — тихо сказала я. — Я пока зайду на кухню, помогу чем смогу.
Вдвоём с телевизором я потом как-нибудь управлюсь.
Я ушла, стараясь не шаркать подошвами старых лаковок, и почти физически почувствовала, как напряжение спадает с лица дочери: решение принято, проблема убрана в дальний зал «у камина».
В кухне кипела своя жизнь: пар, запах запечённого мяса, рыбы, чеснока, звенящая симфония посуды.
Мне даже стало легче.
Здесь никому не было дела до того, насколько «вписывается» моя одежда в общий антураж: на всех были одинаковые фартуки и застиранные рубашки.
— О, Верочка Павловна, вы уже тут как тут, — обрадовалась Клавдия Ивановна, полная, розовощекая шеф-повариха с усталыми, но добрыми глазами. — Я уж думала, вас к этим… в статские дамы посадят.
— Клава, какие из меня статские дамы, — усмехнулась я, принимая из её рук чистый фартук. — Давай-ка лучше скажи, где я нужнее всего.
— Если честно — везде, — вздохнула она. — То тарталетки не успеваем, то канапе с икрой.
А наши мальчики‑официанты всё в телефонах, только успевай подгонять.
Эх, была бы молодая да здоровая — сама бы всё разнесла, — она потрогала поясницу, — а то спина совсем ноет.
— Ничего, — сказала я, завязывая фартук поверх своего «праздничного» платья. — Сегодня я у тебя в подмастерьях.
Я раскладывала тарталетки, следила, чтобы зелень лежала ровно, чтобы ни одну икринку не раздавить.
Руки помнили точность движений — когда‑то те же пальцы с такой же аккуратностью касались клавиш, добиваясь идеального звучания аккорда.
Теперь вот — аккуратный полукруг ломтика лосося.
Из основного зала доносились отдельные фразы, смех, первые тосты за здоровье именинника.
Иногда улетал в воздух знакомый голос Лизы — высокий, звенящий, как колокольчик, только давно уже натянутый стальной струной.
Я думала о том, как она радовалась, когда только познакомила меня с Артёмом.
Тогда он казался другим: внимательным, улыбчивым, готовым открыть для «простой учительницы музыки» дверь в большой мир.
Я тогда многое проглотила ради её счастья: и его снисходительный тон насчёт «провинциального менталитета», и косые шуточки про «советскую школу», в которой я учила детей.
Главное — чтобы дочери было хорошо.
— Ох, Верочка, — выдернула меня из мыслей Клава, — что-то мне всё это не нравится.
Мать должна сидеть рядом с дочкой на таком празднике, а не с нами картошку в пюре мять.
— У богатых свои причуды, — пожала я плечами, хотя внутри всё сжалось. — Ничего, Клава.
Я уже привыкла быть «неформатной».
