Лена медленно сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Я испугался. Неужели я перегнул палку? Неужели она не простит мне этого спектакля?
Я сел рядом и обнял её.
— Лена, прости. Я не должен был…
Она подняла голову. Она не плакала. Она смеялась. Это был нервный, истерический смех, смешанный со слезами облегчения.
— Пятнадцать миллионов… — выдавила она сквозь смех. — Господи, Андрей! Ты видел её лицо? Про «шубу»?
— Я сначала испугалась до смерти. А потом… Когда ты сказал про навоз и жизнь на её пенсию… Я поняла, что ты блефуешь. Ты же ненавидишь деревню. Ты бы никогда туда не поехал, даже если бы нас убивали. Ты бы лучше в таксисты пошел.
— Но сыграла ты гениально, — восхитился я.
— Я не играла, мне правда было страшно. Страшно, что она согласится! Представляешь? Если бы она сказала: «Хорошо, дети, поехали, я вас спасу». Что бы мы тогда делали?
Я задумался. Это был риск. Но я знал свою тещу.
— Нет, Лен. Она эгоистка. Профессиональная, высшей пробы. Она любит быть жертвой, но никогда не подпишется быть спасателем, если это требует реальных жертв от нее. Деньги и комфорт — её настоящие дети.
Мы сидели на полу в прихожей и просто молчали. Впервые за полгода в квартире было тихо. Не работал телевизор. Не пахло валерьянкой и жареным луком. Это была наша тишина.
— А деньги? — спросила вдруг Лена. — Ну, на самом деле?
— Все в порядке. Даже премию дали.
Прошел месяц. Мы постепенно возвращали квартиру к жизни. Выбросили клеенчатую скатерть, вернули нормальные шторы (я нашел их запрятанными на антресолях), отмыли кухню.
От Галины Петровны не было ни слуху ни духу. Она не звонила Лене, видимо, боясь, что мы начнем просить денег. Мы тоже не звонили, выдерживая легенду.
А потом, в один из зимних вечеров, когда мы уже паковали чемоданы в Турцию, раздался звонок на домашний (который знала только она).
Лена вопросительно посмотрела на меня.
— Включи громкую, — шепнул я.
— Алло? — осторожно сказала Лена.
— Лена? — голос тещи звучал глухо, как из подполья. — Это я. Вы там как? Живы еще?
— Приходили, — скорбно ответила Лена, подмигивая мне. — Все забрали. Телевизор, компьютер, мебель… Спим на полу.
— Ох, горе-то какое… — в голосе тещи слышалось искреннее сочувствие, но смешанное с огромным облегчением, что она не там. — А Андрей где?
— На вокзале, вагоны разгружает. По ночам. Чтобы на хлеб заработать.
— Ну пусть разгружает, — жестко сказала мать. — Труд облагораживает. Дурак он у тебя, Лена. Я всегда говорила.
— Мам, может, мы все-таки к тебе? Холодно тут на полу…
В трубке послышался испуганный вздох и какие-то помехи.
— Ой, Лена, связь пропадает! Что-то трещит! Не слышу тебя! Ты там держись! Денег нет, самой жрать нечего! Пенсию задержали! Не приезжайте, тут эпидемия гриппа, все болеют! Всё, пока, пока!
Мы с Леной расхохотались так, что я чуть не выронил бокал с вином.
— «Эпидемия гриппа»! — давилась смехом Лена. — В деревне на три дома!
— Зато мы теперь знаем цену её любви, — сказал я, отсмеявшись. — И цена эта — меньше, чем размер её пенсии.
На следующий день мы улетели в Стамбул. Гуляя по набережной Босфора, кормя чаек семечками и держась за руки, мы чувствовали себя как молодожены, сбежавшие из плена.
Конечно, рано или поздно придется «встать на ноги», «открыть новый бизнес» и снова начать общаться с тещей. Лена не сможет вечно молчать. Но я точно знал одно: больше Галина Петровна к нам «на недельку» не приедет. Страх потерять свою драгоценную пенсию и стать кормушкой для «неудачников» оказался самой надежной охранной системой для нашего дома.
И знаете что? Та тефлоновая сковородка, которую она испортила… Я купил новую. Еще лучше. И теперь, готовя на ней стейки в полной тишине, я понимаю: свобода стоит любых царапин. Даже душевных.
Летом мы все-таки позвонили теще и сказали, что Андрею удалось устроиться на хорошую работу и мы потихоньку отдаем долги, но живем пока очень бедно, экономим каждую копейку.
— Ну слава богу, — обрадовалась Галина Петровна. — А то я тут огурцов насолила, девать некуда. Приезжайте, заберите. Только банки верните потом!
— Конечно, мама, — ответила Лена. — Но к себе пока позвать не можем. Мебели нет.
— Да больно надо! — фыркнула теща. — У меня тут огород, куры… Мне и дома хорошо. Вы там держитесь. И Андрею скажи — пусть больше не рискует. А то второго такого переезда мое сердце не выдержит.
Она не знала, что «второй переезд» ей больше не грозит. Мы установили границы. Железобетонные, как банковский сейф. И ключи от этого сейфа теперь были только у нас.
