Всё началось обманчиво мирно. Был теплый октябрьский вечер, мы с Леной ужинали, обсуждая планы на новогодние каникулы. Мы мечтали о Турции — не о той, где «все включено» и шумные бассейны, а о зимнем Стамбуле, с его туманами над Босфором и горячим салепом. Мы копили на эту поездку полгода, отказывая себе в мелочах.
— Андрюша, тут такое дело, — Лена отложила вилку и виновато посмотрела на меня. Этот взгляд я знал: он предвещал либо незапланированные траты, либо визит родственников.
— Мама звонила. У нее там в деревне фельдшерский пункт закрыли на ремонт. А ей нужно сердце проверить, давление скачет. Она просится к нам на недельку. Пройдет обследование в городской поликлинике и сразу назад. Ей там одной страшно, да и скучно…
Я выдохнул. Галина Петровна, моя теща, была женщиной стихийной. Она напоминала грозовой фронт: громкая, вездесущая и способная менять атмосферное давление в комнате одним своим появлением. Но отказать больной матери? Это было бы свинством.
— Хорошо, Лен. Неделя — это не страшно. Пусть приезжает.
Если бы я знал тогда, что подписываю приговор своему спокойствию на полгода, я бы лично оплатил ей платную палату в лучшем санатории области.
Галина Петровна прибыла с тремя огромными сумками в клетку, словно челночница из девяностых.
— Тут гостинцы! — громогласно объявила она с порога, заполняя собой всю прихожую. — Картошечка, соленья, варенье! А то вы тут в городе одну химию едите, бледные, как поганки.
Первые три дня прошли в режиме «демо-версии». Теща была мила, готовила пироги (правда, гора грязной посуды оставалась мне) и нахваливала нашу квартиру. Но уже к концу недели маска гостьи начала сползать.
— Андрей, а почему у тебя в ванной так много баночек? — спросила она однажды утром, бесцеремонно зайдя в ванную, пока я брился. — Шампунь, бальзам, гель… Ты же мужик! Куска хозяйственного мыла должно хватать.
— Галина Петровна, я привык ухаживать за собой, — буркнул я, пытаясь прикрыться полотенцем.
— Деньги на ветер, — отрезала она. — Я вот твоим гелем пол помыла в коридоре, пахнет теперь хорошо. А то купил какую-то дорогую жижу, тьфу.
Это был первый удар. Мой любимый гель для душа с сандалом, стоивший как крыло самолета, был изведен на линолеум. Лена просила потерпеть: «Она не со зла, она просто простая женщина, не понимает».
«Неделя» растянулась на две. Врачи в поликлинике, по словам тещи, были идиотами и бюрократами, анализы терялись, очереди были бесконечными. Она возвращалась домой злая, полная энергии разрушения.
К концу первого месяца моя квартира перестала быть моим домом. Это была оккупированная территория.
На кухне произошел переворот. Мои японские ножи, которые я точил на водных камнях и которыми запрещал резать что-либо тверже филе, были обнаружены мною в раковине со сколотыми кончиками.
— Я ими банку с тушенкой открывала, — простодушно объяснила теща. — Хорошая сталь, крепкая. Только гнутся чего-то.
Я стоял и смотрел на загубленный инструмент, чувствуя, как дергается глаз. Но настоящий ад начался, когда Галина Петровна решила «оптимизировать» наш бюджет.
Она имела удивительный талант находить наши заначки. Мы с Леной хранили наличные на текущие расходы в красивой керамической шкатулке на полке.
— Андрюша, я там взяла пять тысяч, — заявила теща за ужином.
Я поперхнулся котлетой, которая на 90% состояла из лука и хлеба (еще одно нововведение — «экономичные котлеты»).
— Купила вам шторы новые в спальню. А то у вас какие-то тряпки висели, ни цвета, ни радости. А я взяла с золотой ниткой, богатые! И тюль с рюшечками.
Я бросился в спальню. Мои стильные льняные шторы, идеально подобранные дизайнером под цвет стен, исчезли. Вместо них окно украшало нечто из блестящего синтетического атласа бордового цвета с золотыми вензелями, напоминающее занавес в сельском доме культуры.
— Мама, зачем?! — вскрикнула Лена, зашедшая следом. — Те нам нравились!
— Ничего вы не понимаете в красоте, — обиделась Галина Петровна. — Живете как в больнице, всё серое. Я уюта добавить хотела. И вообще, я для вас стараюсь, ноги сбила, пока выбирала, а вы… Неблагодарные!
И она заплакала. Громко, с надрывом, хватаясь за левую сторону груди. Лена тут же бросилась её утешать, капать корвалол, запах которого теперь навечно въелся в нашу мебель. Я остался стоять посреди спальни, глядя на бордовый кошмар на окне, и понял: это война. И я пока проигрываю.
Теща не собиралась уезжать. Каждый раз, когда я заводил разговор о том, что обследование вроде бы закончено, у нее находилась новая болезнь.
— Ой, спину прихватило, не доеду в автобусе, растрясет, — стонала она.
