Елена стояла у плиты, помешивая борщ. Пламя под кастрюлей было убавлено до минимума, так что красноватые пузырьки лениво поднимались вверх и лопались у поверхности. В кухне пахло чесноком, лавровым листом, свёклой и свежим хлебом — буханка только что вышла из духовки, корочка потрескивала, остывая. За окном серело: короткий зимний день клонится к вечеру, на стекло налипали мокрые снежинки и медленно сползали вниз.
Она посмотрела на часы — без десяти четыре.
Андрей обещал приехать к трём. «Московские пробки, — мысленно оправдала она сына. — Да и дорога зимой тяжёлая…» Но где-то глубоко под рёбрами, там, где привычно жила тревога, уже заворочалось беспокойство.
Она поправила скатерть на столе, ещё раз пересчитала тарелки, вилки, салфетки. На край стола поставила блюдо с холодцом — Андрей его обожал с детства, всегда просил «как на Новый год». Рядом — тарелка с солёными огурцами, маринованными грибами и домашним салом. Всё было готово, но ощущение было, будто чего-то всё равно не хватает.
«Мама, это моя невеста», — фраза всплыла в голове настолько отчётливо, что Елена даже обернулась, словно её кто-то произнёс за спиной. Она непроизвольно усмехнулась — и от неожиданности, и от лёгкой горечи.
— Невеста… — пробормотала она. — Рановато ещё, сынок.
Впрочем, рановато ли? Ей самой было двадцать два, когда она выходила замуж за Виктора. Тогда казалось, что жизнь — это бесконечный коридор из светлых дверей, и за каждой её ждёт только хорошее. А потом оказалось, что двери умеют захлопываться.
Елена подошла к окну. Дорога к дому уже успела покрыться серой кашей из снега и грязи, фонарь у калитки едва заметно мерцал, не успевая окончательно включиться — датчик движения срабатывал только, когда кто-то проходил рядом. Пусто.
Она вспомнила последний разговор с Андреем по телефону. Он говорил торопливо, словно чего-то стеснялся или боялся не успеть.
«Мам, я приеду не один…»
«С кем?» — тогда сердце у неё как-то странно ёкнуло.
«Ну, увидишь. Только ты не волнуйся, ладно?»
«Андрюша, я всегда волнуюсь», — хотела сказать она, но только вздохнула и пожелала ему счастливой дороги.
С тех пор мысль о том, что сын может привезти девушку, не давала покоя. Она то радовала, то пугала. Радовала потому, что сын наконец-то устроит личную жизнь, перестанет крутиться один в этой своей Москве. Пугала потому, что рядом с ним появится другая женщина. Чужая. Не она.
Послышался далёкий гул мотора. Елена замерла, прислушиваясь. Машина подъехала ближе, фары полоснули по окнам жёлтым светом, и сердце у неё почему-то ухнуло вниз.
— Приехал… — прошептала она.
Она быстро сняла фартук, бросила его на спинку стула, машинально поправила волосы — собрала выбившиеся пряди в пучок. Подошла к зеркалу в коридоре: лицо уставшее, но вполне сносное, глаза только красноватые от недосыпа. Она чиркнула тушью по ресницам — не для красоты, а чтобы не выглядела такой блеклой.
Во дворе хлопнула дверца автомобиля, послышались голоса. Елена различила смех сына и ещё какой-то — женский, тихий, звонкий, чуть неуверенный. Её словно холодной водой окатило. Она крепче сжала в руках полотенце.
Щёлкнул замок, дверь открылась. Андрей вошёл первым — в тёмном пуховике, с немного растрёпанными волосами, усталый, но сияющий. За его плечом в проёме показалась тень.
— Мама, это моя невеста… — сказал он, широко улыбаясь.
Мир вокруг исчез, сжался в одну узкую полоску света между косяками двери.
На пороге стояла молодая женщина — хрупкая, среднего роста, в тёмно-синем пальто с поясом, из-под воротника выглядывал пушистый белый шарф. На голове аккуратная шапка, несколько светлых прядей выбились на лоб. Лицо мягкое, нежное. Но глаза… Елена узнала их сразу.
Серые, с лёгким зелёным отливом, чуть прищуренные, будто человек постоянно щурится на слишком яркое солнце. Точно так же когда-то смотрела на неё Инна. Та самая Инна, с которой они когда-то делили тетрадки, тайны, кухонные разговоры на съёмной квартире, а потом — одного мужчину.
Елена сделала шаг назад, ухватившись за косяк. Ей показалось, что пол под ногами чуть накренился. В ушах зашумело так, что слова сына потонули где-то очень далеко.
— Мама? — Андрей нахмурился. — Ты что, плохо себя чувствуешь?
Девушка тут же сделала движение к ней, будто собиралась подхватить под руку, но остановилась, уважая границу. Елена заметила это автоматическим взглядом и почему-то отметила про себя: осторожная.
— Всё хорошо, сынок, — прошептала она, чувствуя, как пересохло горло. — Просто неожиданно. Проходите… раздевайтесь. А то застынете в дверях.
Голос прозвучал чужим, металлическим, как будто это не она говорила, а кто-то за её спиной.
Андрей первым скинул куртку, поставил сумку у стены. Девушка — Маша, как вскоре выяснилось — аккуратно сняла пальто, оказалась в светлом свитере, который подчёркивал её тонкую фигуру. Движения плавные, отточенные, как у человека, привыкшего к внимательным взглядам.
— Здравствуйте, Елена Викторовна, — сказала она и слегка улыбнулась. — Я очень рада с вами познакомиться.
Улыбка резанула память. Точно так же — мягко, виновато, чуть склонив голову — когда-то улыбалась Инна, стоя на кухне с её Виктором, когда Елена вернулась раньше с работы. Тогда у Инны в руке была чашка чая. Сейчас у Маши — ремешок от сумочки, который она нервно теребила пальцами.
— Здравствуй, Маша, — Елена заставила себя кивнуть. — Проходите на кухню, борщ почти готов. С дороги, наверно, голодные.
Она шла впереди них по узкому коридору и чувствовала на затылке взгляд — не Андрея, а её. Ком подступал к горлу: «Не может быть. Это совпадение. Мало ли у кого такие глаза».
Но когда за столом Маша протянула руку за хлебом, манжета свитера поднялась, и на запястье блеснул тонкий золотой браслет с маленьким сердечком. Сердце у Елены на миг остановилось.
Ровно такой же браслет она когда-то видела у Инны. Тот подарил Виктор — тогда ещё её муж. «Чтобы помнила, что у нас одно сердце на двоих», — смеялась Инна, шепча это на кухне, не замечая, что Елена стоит в дверях.
— Мама, ну что ты такая тихая? — Андрей с улыбкой ткнул вилкой в сторону матери. — Я столько дней тебя готовил к нашему приезду, а ты молчишь.
— Я слушаю, — ответила она и поймала взгляд Маши.
В этом взгляде не было ни явной враждебности, ни открытой теплоты. Скорее — настороженность и какая-то странная, хрупкая решимость. Как у человека, который пришёл в чужой дом с целью, от которой уже нельзя отказаться.
Андрей говорил много, торопливо, с энтузиазмом: про свою работу в Москве, про новый проект, про то, как познакомился с Машей в университете на конференции. Сначала спорили из-за какой-то ерунды, потом пошли пить кофе, а потом так и остались вместе. Он рассказывал, как они снимали крошечную квартиру, как вместе переживали его первую серьёзную неудачу, как она поддерживала его, когда умер дед. В каждом слове звучала благодарность и восхищение.
Елена кивала, поддакивала, подливала суп, но половина сказанного проходила мимо. Слова смывались в однотонный гул. Она всё время то и дело поглядывала на Машу, ловя жесты, выражения лица, интонации. Они словно вытягивали из памяти давно похороненные картинки: как Инна красит губы её помадой; как смеётся, откинув голову; как держит Виктора под руку в их общем подъезде, думая, что Елена их не видит.
— Мама, ну скажи хоть что-нибудь, — не выдержал Андрей. — Тебе Маша не нравится?
