Я сидела на том самом балконе, где две недели назад стояла ночью с телефоном, и смотрела на осенний парк. Листья уже пожелтели, и ветер срывал их с веток, как старые фотографии.
– Приезжай, – ответила я. – Только без родственников. И без чемоданов.
Он пришёл вечером, в одном свитере, без куртки – хотя было холодно. В руках держал букет простых ромашек, которые я когда-то любила. Смотрелся нелепо, как человек, который впервые за долгие годы не знает, что сказать.
– Спасибо, что пустила, – сказал он, переступив порог.
Я взяла цветы, поставила в вазу – ту самую, что мы покупали вместе на блошином рынке в Питере. Потом жестом пригласила на кухню. Мы сели за стол друг напротив друга, как когда-то, когда решали, какой диван купить или куда поехать в отпуск.
– Я жил у Лены, – начал он сразу, не глядя на меня. – В двушке с двумя детьми, Славой и тётей Галей. Девять дней. Девять, Катя.
– Я думал, что это временно. Что ты отойдёшь, поймёшь, простишь. А потом понял, что просто не хочу туда возвращаться. Не потому, что тесно. А потому что впервые почувствовал, каково это – быть лишним в чужом доме.
Я молчала. Он продолжил:
– Лена каждый день напоминала, что это я во всём виноват. Слава молчал, но смотрел так, будто я ему должен. Тётя Галя плакала по ночам – я слышал через стенку. А я… я лежал на раскладушке в коридоре и думал: вот ты хотел всем помочь, Дима. Поздравляю. Теперь все несчастны. Включая тебя.
Он потёр ладонью лицо.
– Я пришёл сказать не «прости». Прости – слишком мало. Я пришёл сказать: ты была права. Во всём. Я привык, что ты всегда подстроишься, всегда уступишь. И перестал замечать, что ты – человек. Не приложение к моей жизни. А человек, который тоже имеет право на свой угол, на своё «нет», на свою усталость.
Я всё ещё молчала. Потому что слова были не нужны – он и так всё говорил за нас обоих.
– Я не прошу вернуться, – тихо добавил он. – Понимаю, что уже поздно. Просто хочу, чтобы ты знала: я наконец-то услышал. Правда услышал.
Он достал из кармана сложенный лист и положил на стол.
– Это заявление о разводе. Я всё подписал. Квартира остаётся тебе – как и должно быть. Никаких претензий. Детей у нас нет, имущества общего почти не осталось. Я заберу только свои личные вещи, когда ты разрешишь.
Я посмотрела на бумагу. Подпись стояла ровная, без дрожи – значит, решение он принял давно.
– Спасибо, – сказала я.
– Дима, – окликнула я, когда он уже был в дверях. – А где ты теперь будешь?
Он слабо улыбнулся – впервые за всё время.
– Снял студию в соседнем районе. Маленькая, но своя. И знаешь что? Впервые за много лет я сам выбирал шторы. Сам покупал кастрюли. Сам решал, где будет стоять кровать. Оказывается, это… неплохо.
– Может, когда-нибудь мы сможем остаться просто людьми, которые когда-то любили друг друга. Без обид. Без претензий.
– Может, – согласилась я.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Я осталась одна с ромашками и заявлением о разводе.
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Я поменяла замки в третий раз – уже по привычке. Переставила мебель. Выбросила его книги, которые всё ещё стояли в шкафу. Поставила на подоконник горшки с базиликом и мятой. Купила новый диван – светло-серый, какой давно хотела.
Лена однажды написала сообщение: «Катя, прости нас всех. Мы не понимали». Я ответила коротко: «Понимаю. Желаю удачи». И поставила её номер в чёрный список – не из злости. Просто чтобы не возвращаться.
Тётя Галя прислала посылку – банку варенья из малины и записку: «Спасибо, что не держишь зла». Я съела варенье и выбросила банку.
А Дмитрий… Дмитрий больше не звонил. Иногда я видела его в магазине у дома – он шёл с пакетами, один. Однажды наши взгляды пересеклись в очереди за хлебом. Он кивнул, я кивнула в ответ. И всё.
Никаких драм. Никаких слёз. Просто два человека, которые когда-то жили вместе, а теперь живут рядом – каждый в своём мире.
Я открыла окно. В квартиру ворвался ноябрьский ветер, холодный и чистый. Пахло снегом и свободой.
Я глубоко вдохнула и впервые за долгое время улыбнулась – не для кого-то. А просто так.
Потому что теперь этот дом был действительно мой. И я в нём – наконец-то – хозяйка.
