Дмитрий замер с вилкой в руке.
– Что за бред? Бабушка умерла десять лет назад.
– Да, – кивнула я. – И за год до смерти, когда ты был в командировке в Китае, она пришла ко мне и сказала: «Катюша, я вижу, как ты заботишься о Диме. Я хочу, чтобы после меня у тебя было своё. Чтобы ты не зависела ни от кого». И оформила дарственную на эту квартиру. На меня. Ты тогда даже не знал.
– Это невозможно. Квартира была куплена позже.
– Нет, Дима. Это та самая квартира. В новостройке, которую мы потом выкупили у застройщика. Бабушка оплатила первый взнос. Из своих сбережений. А ты думал, что это твои деньги с премии. Она просила меня не говорить тебе – не хотела, чтобы ты чувствовал себя обязанным.
В кухню зашла Лена, видимо, привлечённая голосами.
– Сейчас узнаешь, – я повернулась к ней. – Через час приедет участковый и юрист. Я подала заявление о незаконном проживании. У всех, кто здесь находится без моего согласия, есть ровно час, чтобы собрать вещи и освободить помещение.
Дмитрий всё ещё смотрел на документы, как будто они могли исчезнуть.
– Катя… ты же не серьёзно.
– Серьёзнее не бывает.
Я достала телефон и показала ему сообщение от адвоката: «Всё готово. Судебное решение о единоличном праве собственности получено ещё в прошлом году, когда ты просил переоформить квартиру на себя. Помнишь? Я тогда отказалась. А теперь оно вступило в силу».
Тётя Галя появилась в дверях, держа в руках мой любимый халат.
– А что такое? Почему шум?
– Собирайтесь, Галина Петровна, – сказала я спокойно. – Через пятьдесят минут вас здесь не будет.
Дмитрий встал. Лицо его было белее мела.
– Катя, послушай… мы же можем договориться.
– Можем, – кивнула я. – Но уже на моих условиях.
Я посмотрела на него прямо. В глазах не было ни злости, ни торжества. Только усталость и какая-то странная ясность.
– Ты сказал, что я здесь никто. Теперь ты сам это проверишь. На собственной шкуре.
За окном начинался обычный московский день. А в моей квартире, которая, оказывается, всегда была только моей, начиналась совсем другая жизнь.
– Ты не посмеешь, – прошептал Дмитрий, но голос уже не звучал уверенно, будто внутри него кто-то выключил свет.
– Уже посмела, – ответила я, не повышая тона. – Участковый будет через сорок минут. Если хотите успеть собраться без лишнего шума, начинайте сейчас.
В кухне повисла такая тишина, что слышно было, как в соседней квартире кто-то включил чайник. Лена открыла рот, потом закрыла, посмотрела на брата, на меня, и наконец выдавила:
– Катя… ну это же как-то не по-человечески.
– А прописать всю родню в чужой квартире без спроса – по-человечески? – я повернулась к ней. – Лен, я тебя очень прошу: не сейчас. Не делай хуже.
Тётя Галя, которая всё ещё стояла в дверях в моём халате, вдруг всхлипнула и пошла собирать свои вещи. Через минуту из гостиной донёсся звук открываемых чемоданов. Слава молча вышел в коридор, взял детей за руки и повёл в бывшую мастерскую – там стояли их рюкзаки.
Дмитрий всё ещё не двигался. Он смотрел на дарственную, словно надеялся, что буквы исчезнут, если достаточно долго на них пялиться.
– Ты всё это время знала, – сказал он наконец. – Знала и молчала.
– Знала, – подтвердила я. – И молчала, потому что верила, что нам это никогда не понадобится. Что мы – семья. Оказалось, семья у тебя другая.
Он вздрогнул, будто я ударила.
– Катя, я… я просто хотел помочь. Лена с детьми осталась без жилья, Слава работу потерял, тётя Галя после смерти дяди Вити одна, пенсия маленькая…
– Я всё понимаю, – перебила я. – Правда понимаю. Но ты не спросил меня. Ты решил за меня. Как будто я – мебель в этой квартире. Или приложение к твоей доброте.
– Я думал, ты согласишься. Ты же всегда…
– Всегда соглашалась? – я усмехнулась. – Да, Дим. Соглашалась. Когда ты просил остаться на выходные с твоими родителями. Когда Лена с детьми приезжала «на недельку» и оставалась на месяц. Когда тётя Галя привозила свои соленья и жила у нас по полгода. Я соглашалась, потому что любила тебя. А ты решил, что это навсегда.
В прихожей послышался шум – Лена тащила чемодан. Вика что-то шептала брату, Артём молчал, уткнувшись в телефон.
