– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет, будто кто-то выключил отопление в январе.
Дмитрий стоял в коридоре, прижимая к себе папку с документами, которые только что принёс из паспортного стола. За его спиной маячили его сестра Лена с мужем Славой и их двумя детьми-подростками, а ещё тётя Галя – пожилая родственница из области, которая приехала «погостить» и уже успела разложить свои вещи в моей бывшей мастерской.
– Я имею в виду, – Дмитрий говорил спокойно, но в голосе звенела сталь, которой я раньше в нём не слышала, – что квартира куплена на мои деньги. Я её заработал. А ты… ты просто здесь живёшь. По доброте моей.
Я посмотрела на него, пытаясь понять, тот ли это человек, с которым мы двенадцать лет делили постель, счета и мечты о будущем. Тот, кто когда-то, ещё на свадьбе, шептал мне на ухо, что всё, что у него есть, теперь и моё тоже.
– Дима, – я постаралась, чтобы голос не дрожал, – мы же вместе выбирали эту квартиру. Вместе делали ремонт. Я работала, когда ты начинал свой бизнес, помнишь? Я отказалась от аспирантуры, чтобы ты мог спокойно развивать компанию.
Он лишь усмехнулся, перебирая бумаги.
– Ну да, работала. На полставки дизайнером. А кто платил ипотеку все эти годы? Кто закрывал кредиты? Я, Катя. Я. Поэтому я и решаю, кто здесь будет жить.
Лена за его спиной неловко переминалась с ноги на ногу, но молчала. Слава поправлял очки, делая вид, что разглядывает люстру. Тётя Галя уже прошла в гостиную и громко восхищалась видом из окна.
– Очень красиво, Димочка, – донеслось оттуда. – И просторно! У нас в деревне такого не увидишь.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не от гнева – от какого-то странного, почти физического унижения. Будто меня раздели перед чужими людьми.
– То есть ты сейчас серьёзно говоришь, – я сделала шаг вперёд, – что я здесь никто?
– Именно, – он кивнул, не отводя взгляда. – И, если тебе не нравится, что моя семья будет жить с нами, можешь собрать вещи и уйти. Квартира моя, документы на меня. Всё законно.
Дети Лены – Вика и Артём – неловко топтались в прихожей, не зная, куда деть глаза. Вика тихо спросила маму, можно ли ей пройти в комнату, где раньше стояла моя швейная машинка. Лена кивнула, и девочка шмыгнула мимо меня, словно я была пустым местом.
Я стояла посреди коридора и вдруг вспомнила, как мы с Дмитрием выбирали обои в эту самую прихожую. Как он смеялся, когда я испачкалась клеем. Как говорил: «Вот здесь будет наше гнёздышко, Катюша. Только наше».
Оказывается, «наше» имело срок годности.
– Хорошо, – сказала я, удивляясь собственному спокойствию. – Дай мне день. Я соберу вещи.
Он кивнул, явно довольный, что всё прошло так просто. Ни криков, ни скандала. Только я знала, что это спокойствие – перед бурей.
Вечером, когда все разошлись по комнатам (Лена с семьёй заняла нашу спальню, тётя Галя – гостевую, а Дмитрий устроился на диване в кабинете, заявив, что «так будет удобнее всем»), я тихо вышла на балкон и набрала номер своего адвоката.
– Наташа, – прошептала я, – помнишь ту историю с дарственной?
– Конечно, – в трубке послышалась улыбка. – Ты всё ещё хранишь оригиналы?
– В сейфе у мамы. Завтра с утра заберу.
– Тогда завтра в десять у меня в офисе. И, Катя… держись. Всё будет по закону.
Я отключилась и долго стояла, глядя на огни ночного города. Внизу, под балконом, шумел проспект. Где-то там была нормальная жизнь. А здесь, в моей квартире, я вдруг стала чужой.
На следующее утро я встала раньше всех. Сварила кофе, как обычно. Поставила на стол сырники – тётя Галя вчера жаловалась, что «городская еда не сытная». Дмитрий вышел на кухню в спортивных штанах, потирая глаза.
– О, ты уже готовишь, – одобрительно кивнул он. – Молодец. Привыкай к новому порядку.
Я молча поставила перед ним тарелку.
– Дима, – сказала я, когда он уже доедал третий сырник, – у меня к тебе разговор.
– Какой ещё разговор? – он откинулся на спинку стула. – Всё уже решено.
Я достала из сумки папку – ту самую, которую вчера забрала у мамы. Положила на стол и открыла.
– Вот. Дарственная. От твоей бабушки. На меня. Единолично.
