Часы в прихожей пробили три часа ночи. Тяжелый, глухой звук маятника разнесся по квартире, словно каждый удар забивал гвоздь в крышку гроба моей спокойной жизни, хотя в ту секунду я еще не подозревала, что моя жизнь уже закончилась. Я проснулась от невыносимой жажды. Во рту пересохло так, будто я провела неделю в пустыне без глотка воды, а не в нашей уютной спальне с дорогим, недавно установленным кондиционером, на который мы копили три месяца.
Я тихонько, стараясь не шуршать, выскользнула из-под одеяла. Место рядом со мной было пустым. Одеяло сбилось в ком, подушка давно остыла. «Опять работает», — подумала я с привычной смесью гордости и глухого раздражения. Андрей был трудоголиком. По крайней мере, таким я его знала последние пять лет. Его бесконечные командировки, ночные звонки, срочные отчеты, совещания в выходные — все это стало фоном нашего брака. Мы с девочками привыкли жить в режиме ожидания. Наши дочери, тринадцатилетняя Алина и десятилетняя Вика, редко видели папу по будням. «Папа добывает мамонта», — шутила я, оправдывая его отсутствие на школьных концертах и семейных ужинах. Казалось, мы — образцовая семья, где муж строит карьеру ради блага детей, а жена обеспечивает надежный тыл.
Я накинула шелковый халат и босиком пошла по длинному коридору в сторону кухни, надеясь, что стакан ледяной воды прогонит душное ощущение тревоги. Дверь в ванную была приоткрыта, оттуда пробивалась тонкая полоска желтого света, разрезающая темноту коридора. Я уже хотела по привычке толкнуть дверь и пожурить мужа за то, что он снова забыл выключить свет и наматывает счетчик, как услышала его голос.
Андрей говорил шепотом. Но в ватной тишине ночной квартиры, где даже гудение холодильника кажется грохотом товарного поезда, каждое слово звучало пугающе отчетливо. В его голосе была нежность. Тот самый мягкий, обволакивающий, «бархатный» тон, который он использовал пятнадцать лет назад, когда мы только встречались, и позже — когда укачивал маленьких Алину и Вику, когда у них резались зубки. Я не слышала этого тона по отношению к себе уже очень давно.
— Ну тише, тише, мой хороший, — шептал он, и я представила, как он улыбается. — Папа скоро приедет. Я знаю, что ты скучаешь. Я тоже очень скучаю, сынок.
Я замерла, словно налетела на невидимую стену. Рука, потянувшаяся к дверной ручке, безвольно повисла в воздухе. Мир вокруг качнулся и поплыл. «Сынок»? У нас не было сына. У нас были только дочери. Две замечательные девочки. Может быть, он разговаривает с племянником? Но у его сестры тоже две девочки, и они живут в Краснодаре. Может, это бред? Сон? Галлюцинация? Я больно ущипнула себя за предплечье. Нет, я не сплю.
— Да, я привезу тебе тот конструктор, который ты просил. Огромный, с рыцарским замком и драконом. Только не плачь, ладно? Мужчины не плачут. Мама рядом? Дай ей трубку.
Холод, который я почувствовала, не имел ничего общего с кондиционером. Это был ледяной ужас, сковавший внутренности, от которого подкашивались колени. Я прижалась спиной к холодным обоям коридора, стараясь не дышать, чтобы не выдать свое присутствие.
— Привет, родная, — голос Андрея изменился мгновенно. Он стал виноватым, заискивающим и до тошноты интимным. — Прости, что так поздно. Он позвонил мне на рабочий, я увидел пропущенный… Да, я знаю, что у него температура. Я места себе не нахожу. Я приеду. Завтра же утром выезжаю, скажу, что срочная командировка в Тверь, на объект. Да, Ира поверит, как обычно. Она никогда не проверяет. Она у меня наивная, верит каждому слову.
«Ира поверит, как обычно». «Наивная».
Эти слова ударили больнее всего. Не сам факт измены — физическую измену можно пережить, простить или проклясть. Но это… Эта будничная, спокойная уверенность в моей глупости. Это пренебрежение моим интеллектом, моей преданностью. Я сползла по стене на пол, зажав рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Слезы текли по щекам горячими, злыми ручьями. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет доверия, поддержки, горячих ужинов, выглаженных рубашек, экономии на себе ради «общего дела». Все это было ложью? Или ложью были только эти бесконечные командировки?
— Я люблю тебя, Катя. Поцелуй Даню, скажи, папа скоро будет. Все, мне пора, а то вдруг мои проснутся. Не хочу лишних вопросов.
Он нажал отбой. Послышался звук льющейся воды. Он умывался. Спокойно смывал с себя разговор с другой семьей, чтобы вернуться в постель ко мне. К «наивной Ире».
В голове, сквозь пелену шока, билась одна мысль: что делать? У меня было три секунды на решение. Ворваться сейчас, выбить дверь ногой и устроить грандиозный скандал? Разбудить детей криками? Выгнать его на улицу в одних трусах? Но тогда я не узнаю всей правды. Я узнаю только то, что он захочет мне соврать в свое оправдание. Он скажет, что это случайность, ошибка, что это был один раз.
Нет. Я должна знать всё. Кто она? Кто такой Даня? Как давно это длится? На какие деньги он покупает «огромные замки с драконами», если неделю назад отказался купить Вике новые кроссовки, сказав, что у нас «финансовая яма»?
Я вскочила на ноги и, двигаясь с неестественной для себя скоростью и ловкостью, метнулась обратно в спальню. Нырнула под одеяло, отвернулась к стене и замерла, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось, этот звук слышен во всей квартире.
Через минуту скрипнула дверь. Андрей вошел в комнату. От него пахло мятной зубной пастой и чужим грязным секретом. Он лег рядом, обнял меня со спины. Его рука по-хозяйски легла мне на талию. Меня едва не стошнило от этого прикосновения. Раньше я чувствовала в его объятиях защиту, теперь — липкую грязь.
— Спишь? — тихо, с легкой тревогой в голосе спросил он.
Я не ответила, изображая глубокое, ровное дыхание спящего человека.
— Прости меня, Иришка, — прошептал он еле слышно, уверенный, что я в глубоком сне. — Так надо.
Всю оставшуюся ночь я лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, которая вдруг стала враждебной. В голове крутился калейдоскоп воспоминаний, которые теперь окрашивались в совсем другие тона. «Командировка» в Питер на майские праздники два года назад, когда я осталась одна с больными детьми. «Срочный вызов» в Казань, когда у Вики был выпускной в начальной школе, и она плакала, потому что у всех папы пришли, а её папа «спасал проект». Его заблокированный телефон, который он никогда не выпускал из рук, даже в туалете и душе. Все сходилось. Пазл сложился, и картинка была чудовищно уродливой.
Утром он был сама любезность. Приготовил завтрак — его фирменный омлет, поцеловал заспанных дочек, шутил за столом. Я смотрела на него и не узнавала человека, с которым делила жизнь полтора десятилетия. Это был не мой муж. Это был профессиональный актер, играющий роль идеального семьянина.
