Через пару минут он заметно успокоился. Дыхание выровнялось, ручка вцепилась в край её халата.
Виктор смотрел на эту картину с каким-то благоговейным отчаянием.
— Ты… ты всегда умела, — хрипло выдохнул он. — И с детьми, и с домом, и со мной… А я…
Он закрыл лицо руками.
— Ты был уверен, что тебе нужно новое, — спокойно произнесла она. — И получил его. С избытком.
В тот вечер она пробыла в больнице дольше, чем собиралась. Потом ещё пришла на следующий день. И ещё.
Медсёстры перестали удивляться её появлению — приняли за одну из бабушек, которые ухаживают за внуками. Иногда Настя тоже приходила, смотрела на Гали, как на призрак прошлого, и в её взгляде читался страх:
«Если этот ребёнок выживет, он будет напоминать ему о ней. А если нет… он тоже будет ей напоминать».
Но судьба распорядилась жёстко.
В одну из ночей, когда Галина спала дома, телефон зазвонил среди тишины. Голос Виктора дрожал:
— Галка… он… Димка… он…
Дальше она уже почти не слушала. Поняла и так.
Похороны были тихими, почти безлюдными. Настя плакала громко, отчаянно, как будто оплакивала не только ребёнка, но и свою молодую жизнь, свои планы, свои мечты о «идеальной семье». Виктор стоял в стороне, побледневший, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
Галина стояла чуть поодаль. Слёзы текли по щекам, но внутри было странное чувство: не злорадства, не удовлетворения, а тяжёлого, всепоглощающего сострадания.
К ребёнку. К себе. Даже к нему — к Виктору, который теперь расплачивается за всё сразу.
После похорон он пропал на несколько недель.
Однажды вечером Галина встретила на улице знакомого соседа из их бывшего посёлка.
— Слышал, Галя? Виктор-то твой дом продаёт.
— Как продаёт? — у неё сердце ёкнуло.
— Да вот так. Говорят, уволили его, то ли сам ушёл, то ли… В общем, деньги нужны. Настя вроде от него ушла. Уехала к какой-то родственнице.
Дом. Их дом. Она представила, как по комнатам ходят чужие люди, обсуждают планировку, заглядывают в шкафы, где когда-то лежали её простыни. Она там стояла в халате и босиком в тот день, когда её жизнь перевернулась.
— А он куда? — спросила она.
— Говорят, к брату собирается. А может, и вообще уедет. Не хочет оставаться там, где всё напоминает.
Бумеранг уже возвращался.
Галина продолжала работать и ходить в центр помощи. У Фёдора Николаевича здоровье ухудшилось, но он всё равно пытался шутить:
— Скажи там своему… как его… ну, бывшему, — говорил он, — что жизнь — это не супермаркет, где можно товар менять. Это базар: что взял, с тем и живи.
Она улыбалась, но ирония пронзала.
И вот однажды зимой, когда снег падал мокрыми хлопьями, телефон зазвонил снова. Тамара.
— Гал, ты сидишь? — спросила та на пороге разговора.
— А то, что Виктора твоего нашли… ну… мягко говоря, не в лучшем виде. На вокзале. С пьющими, ободранный весь. Вроде его какие-то волонтёры подобрали и отвезли в приют для бездомных.
Галина какое-то время молчала.
— Ага. Тамарка из нашего подъезда работает в социальной службе, рассказала. Я подумала… ну… ты должна знать.
Повесив трубку, Галина долго сидела на краю кровати. Перед глазами прокрутилась вся цепочка: дом, чемоданы, беременная Настя, недоношенный Дима, больница, похороны, проданный дом, исчезнувшие деньги… вокзал.
Вот и прилетел бумеранг, — подумала она. — Только ударить он может по всем, кто стоит рядом.
На следующий день после работы она поехала в тот самый приют для бездомных, о котором сказала Тамара.
Здание встретило её запахом сырости и дешёвого супа. В коридоре сидели люди с пустыми глазами, кто-то спал прямо на лавке, кто-то смотрел в никуда.
— К кому вы? — спросила женщина в регистратуре.
— Говорили, у вас есть… Виктор… — она назвала фамилию.
— А, тот, что недавно привезли, — кивнула женщина. — Вон, в третьей комнате.
Комната была длинная, с рядами металлических кроватей. На одной из них, к стене, полубоком, лежал Виктор. Обросший, с седой щетиной, худой, с запавшими щеками.
— Виктор, — тихо позвала она.
Он медленно повернул голову. Потребовалось несколько секунд, прежде чем в его взгляде появилось узнавание.
— Галка… — хрипло выдохнул он. — Это правда ты?
Она подошла ближе. Внутри не было ни злости, ни торжества. Только усталое понимание, что круг действительно замкнулся.
— Ты… зачем пришла? — спросил он, будто боялся услышать ответ.
— Хотела увидеть, — честно сказала она. — Что стало с человеком, который когда-то называл меня «отработанным материалом».
Он судорожно вздохнул, закашлялся.
— Я… — он закрыл глаза. — Я всё понимаю теперь. Поздно, но понимаю.
Между ними повисла пауза. Потом Галина поставила на тумбочку принесённый пакет — чистое бельё, носки, немного еды, бутылку хорошего шампуня.
— Зачем? — в голосе была не веря.
— Потому что я не хочу быть такой же, как та версия тебя, которую ты сам сделал. Мне не нужно твоё падение как моральная компенсация.
Он смотрел на неё, и в глазах блестели слёзы.
— Прости, — одними губами сказал он. — За дом… за слова… за всё.
— Ты уже наказан, Виктор, — мягко ответила она. — Не мне тебя добивать.
Она постояла ещё немного. Перед уходом прошла к окну, на секунду посмотрела на сугробы во дворе. Снег ложился ровно, будто пытался прикрыть собой всю грязь, что накопилась под ним.
— Бумеранг вернулся, — произнесла она тихо, но он услышал. — Главное — не стоять там, где он падает. Я вовремя отошла.
Он закрыл глаза. Может быть, от стыда, может, от облегчения.
Галина развернулась и вышла. С каждым шагом по коридору она чувствовала, как тяжесть многолетней боли отходит, словно тяжёлый плащ, который наконец‑то можно снять.
На улице пахло свежим снегом. Фонари рисовали жёлтые круги на белой поверхности, и в этих кругах почему‑то было тепло.
Галина подняла воротник пальто, вдохнула полной грудью. Ей было пятьдесят шесть. По Викторовым меркам — «отработанный материал». По её нынешним ощущениям — женщина, которая выжила, выдержала и не сломалась.
Впереди её ждали обычные дни: работа, центр помощи, звонки от дочери, возможно — новые люди, новые встречи. Может быть, когда-нибудь — даже новое чувство. Но теперь она точно знала: чужие оценки её возраста, тела, жизни не имеют власти над ней.
Она больше не была «прошлым веком».
Она была человеком, который пережил свою собственную катастрофу и всё равно нашёл в себе силы делать добро тем, кому ещё тяжелее.
А бумеранг судьбы, отлетев в своё время от грубых слов и предательства, всё-таки вернулся. Но удар пришёлся уже не по ней.
Она шла по заснеженной улице и вдруг поймала себя на том, что хочется… просто улыбнуться. Не кому-то, не чему-то конкретному, а самой жизни, которая, как бы ни била, всё же давала шанс начинать заново.
