— В пятьдесят пять ты уже отработанный материал, — произнёс Виктор почти равнодушно, будто обсуждал списанный станок на заводе, а не жизнь женщины, с которой прожил тридцать лет.
Галина стояла в прихожей собственного дома, босиком на холодной плитке, сжимая в пальцах край выцветшего халата. Запах её кухни — супа на косточке, свежевыпеченных булочек, жареного лука — ещё витал в воздухе, но уже казался неуместным. Как будто она накрыла стол для семейного ужина, а вместо этого пришли судебные приставы.
На коврике у двери сиротливо стояли её чемоданы. Два. Больше за тридцать лет, оказывается, накопить и не успела — всё было «их общим»: их дом, их мебель, их техника, их достижения. А вот вылетала — одна.
— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — голос предательски дрогнул, хотя Галина заранее клялась себе, что не заплачет.
— Прекрати, — Виктор раздражённо взмахнул рукой. — Только без сцен. Я взрослый человек, ты тоже. Мы просто… переросли друг друга.
«Переросли?» — отозвалось внутри.
Он перерос, а я, значит, так и осталась сорняком в его огороде?
— Тридцать лет, Витя, — тихо произнесла она. — Тридцать лет не «мы», а теперь вдруг «переросли»…
— Не начинай, — поморщился он. – Ты же сама видишь. Ты один в один моя мать стала. Всё по расписанию, всё по правилам, всё так, как было «принято». Ты — прошлый век, Гал.
Он бросил эти слова почти не глядя. Но каждое вонзилось в неё, как гвоздь.
— Прошлый век, — повторила она одними губами.
— Да. Женщина должна знать, когда уйти со сцены, — он поправил дорогую куртку, купленную всего месяц назад «на распродажах». Тогда она ещё радовалась, как ему идёт. — У меня теперь другая жизнь.
Он выдержал паузу и добавил с каким‑то даже восторгом:
Галина резко выпрямилась.
— Настоящая? А это… — она рукой обвела дом, фотографии на стенах, вбитые им же когда‑то гвозди, — это что было? Репетиция?
— Не преувеличивай, — Виктор раздражённо поджал губы. — Мы прожили нормально. Ты была хорошей женой, хозяйкой. Но всё заканчивается. Я хочу ребёнка. Наследника. Понимаешь? Внуки — это одно, а вот свой сын — совсем другое.
— А Наташка? — Галина почувствовала, как внутри поднимается и гнев, и отчаяние. — Она что, не твой ребёнок?
— Дочь — это не то, — отмахнулся он. — Она уже замужем, у неё своя жизнь. А я хочу, чтобы в доме бегал маленький, чтобы на меня был похож. Чтобы я успел его на ноги поставить, пока ещё не старик.
«Пока не старик», — эхо гулко разнеслось в голове.
А она, значит, уже старуха.
— И ради этого ты выкидываешь меня с чемоданами? — в голосе прозвучала сталь.
— Не драматизируй. Я всё по‑честному делаю. Дом мой, до брака оформлен. Тебе… — он на секунду задумался, — я дам денег. Помогу снять комнату.
Это «комнату» стало третьим ударом. Как приговор: тридцать лет — и после них тебе полагается только «комната».
— А она где? — Галина даже не заметила, как перешла на «она».
— Настя? У мамы пока. Беременная всё‑таки, надо, чтобы за ней смотрели. Скоро переедет сюда.
Он говорил спокойно, размеренно. Словно объяснял, почему переставил мебель в гостиной: этот диван — сюда, а тот — выбросить.
— В пятьдесят пять, — медленно повторила Галина, — я, по твоим словам, отработанный материал.
— Гал, не придирайся к словам, — Виктор поморщился, но не выглядел виноватым. — Ты же сама знаешь, здоровье уже не то, энергии нет, я с тобой рядом задыхаюсь. Ты всегда усталая, всегда с какими‑то жалобами… Мне надо по‑другому.
Она вдруг очень ясно увидела: перед ней не тот Виктор, с которым она ночами таскала кирпичи, когда они строили этот дом. Не тот, который грел ей руки, когда в девяностые они стояли за сахаром в мороз. Не тот, который плакал от счастья, когда Наташка сделала первые шаги.
Перед ней стоял чужой мужчина в дорогой куртке, с ухоженной бородкой, с новым телефоном — и с чужими глазами.
— Ты давно решил? — спросила она.
— Полгода назад где‑то, — лёгкий жест рукой, как будто речь шла о выборе новой машины. — Когда понял, что у нас всё… формально. Мы как соседи живём.
«Полгода назад…» — она судорожно перебирала в памяти. Полгода назад он стал задерживаться на работе, появлялись «совещания», «какие‑то курсы», «срочные выезды». Она верила. Потому что он — муж.
— И всё это время ты приходил домой, ел мой борщ, спал в нашей кровати… — она сделала паузу, — и строил новую «настоящую» жизнь?
— Да хватит уже, — вспылил он. — Не хочу ругаться. Давай по‑хорошему. Забирай вещи, завтра я помогу отвезти, куда скажешь.
Хотелось закричать, швырнуть ему чем‑нибудь в лицо, разорвать эти чемоданы, выбросить за его спину. Но внутри что‑то уже сломалось, и вместо крика пришла ледяная ясность.
— Не надо, — она ровно посмотрела ему в глаза. — Я сама справлюсь.
Он явно не ожидал такой реакции.
Он взял ключи со столика, привычно проверил, закрыта ли газовая плита — старый рефлекс, — и уже у двери обернулся:
— Ты… не держи зла, ладно? Так бывает.
Галина молча разжала пальцы, позволяя халату упасть.
— Ступай, Виктор. В свою новую жизнь.
Он вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Но этот щелчок стал громче любого грома.
Некоторое время она просто стояла, слушая, как в тишине тикали часы и как капает вода из плохо закрученного крана на кухне. Мир вдруг будто лишился звука, цвета и объёма. Остались только она, два чемодана и чужой большой дом, который уже перестал быть её.
Она подошла к стене, где висели фотографии. На одной — они с Виктором молодые, в ободранной, но счастливой комнате времён общежития. На другой — трое: она, он и маленькая Наташа, в новогодних колпаках. На третьей — уже взрослые, на даче, с шашлыком и друзьями.
Галина сняла рамку с их свадебным снимком. Пальцы дрожали, стекло звякнуло, но не разбилось.
— Прошлый век… — шепнула она, вглядываясь в своё молодое лицо. — Хорошо. Пусть будет так.
За окном мартовский снег уже подтаивал, оставляя на дорожках грязные разводы. Ветер гонял по двору влажные листья, и всё вокруг казалось таким же усталым, как она сама.
Соседка Тамара, что жила через дом, заметила чемоданы, аккуратно выставленные на крыльцо.
— Гал! — крикнула она, высовываясь в прихожую своего дома. — Это что у тебя тут? В отпуск собралась?
Галина повернула голову. На лице — ледяное спокойствие, внутри — пустыня.
— В бессрочный, Тамар.
Та подбежала ближе, увидела пустую прихожую, отсутствие мужских ботинок, знакомый мужской плащ, который всегда висел на крючке — и всё поняла без слов.
— Ох ты ж… — только и выдохнула она. — За что ж так, а?
Галина устало усмехнулась.
— За то, что вовремя не помолодела.
Тамара схватила один из чемоданов.
— Пошли ко мне. Сейчас не время геройствовать.
Галина оглянулась ещё раз. Взгляд скользнул по стенам, по кухне, по креслу Виктора, по телевизору, по фотографиям. Её дом. Её жизнь. Её «прошлый век».
