— Да нормально всё, — попытался улыбнуться. — Ребёнок родился… пацан.
— Недоношенный. Врачи говорят — «слабенький». Лёгкие… ну, сами понимаешь.
Каким-то странным образом боль от его слов ударила по ней самой.
— Настя… — он поморщился. — Сложная она. Нервная, как провод оголённый. То смеётся, то плачет, то кричит, что я ей жизнь испортил, то клянётся в любви. То к матери уезжает, то обратно. Я… не привык к такому.
А к спокойной, «старомодной», привык, — холодно отметил внутренний голос.
— Ты этого хотел, Витя, — спокойно произнесла Галина. — Вот и живи, как хотел.
— Я иногда… вспоминаю, как у нас было. Уютно. По‑домашнему. Ты всегда тихая, надёжная…
«Отработанный материал», — всплыло в памяти.
— Знаешь, — Галина встала, истолковав паузу автобуса как своё время, — уют ценят только тогда, когда оказались в постоянном шуме.
Он посмотрел на неё почти виновато.
— Галка… может… когда-нибудь ты сможешь меня простить?
— Я уже простила, — ответила она неожиданно даже для себя.
Слова прозвучали легко. И вдруг она поняла, что это правда. Он больше не вызывал в ней той жгучей обиды, которая так мучила её первые месяцы. Было только какое‑то отстранённое сожаление о потерянных годах.
— Но вернуться в ту же реку уже не смогу, — добавила она. — И ты тоже.
Автобус подошёл. Она зашла, не оглядываясь.
За окном мелькали дома, люди, витрины. Галина поймала своё отражение в стекле — женщина с усталыми глазами, но с ровной спиной. И где-то глубоко внутри затеплилось чувство: а может, всё ещё только начинается?
Осень пришла рано. Ветер стал острым, листья за ночь пожелтели и начали падать, как старые страницы из книги, которую кто-то листал слишком быстро.
Галина всё чаще ловила себя на мысли, что не хочет приходить домой в пустую квартиру. В аптеке однажды увидела объявление: «Требуются волонтёры в городской центр помощи пожилым людям».
— Вот, Гал, ты же добрая, — тыкнула в объявление сама заведующая. — Тебе бы туда. И отвлечёшься, и людям поможешь.
Галина задумалась и позвонила по указанному номеру. Через неделю она уже впервые вошла в обшарпанное здание, где в коридорах пахло лекарствами и манной кашей.
— Вы к кому? — спросила медсестра.
— Я волонтёр, — немного неуверенно ответила Галина.
Ей дали списки тех, кому требовалась помощь: кому-то — почитать газету, кому-то — просто посидеть рядом, кому-то — купить продукты.
Среди первых подопечных был старик Фёдор Николаевич. Он сидел у окна, смотрел на улицу и каждое утро спрашивал у проходящих мимо:
— Новости какие есть?
Галина подружилась с ним быстро.
— Я раньше инженером был, — рассказывал он. — Цех запускал. Людей учил. Думал, старость будет золотая, внуков на коленях качать. А вон — жена умерла, сын за границей, внуки по видеосвязи только. Хорошо, хоть вы к нам ходите.
Его истории странным образом резонировали с её собственной.
— Главное, Фёдор Николаевич, — говорила она, — что вы всё помните. Память — тоже богатство.
Помогая другим, она сама училась жить дальше.
Зимой пришло письмо от дочери.
«Мама, папа мне звонил. Говорит, у них всё сложно. Малыш часто в больнице, Настя нервничает, он сам как в урагане… Скажи честно, ты его совсем ненавидишь? Или… можешь хотя бы поговорить с ним? Он звучал… очень сломленным».
Галина перечитала сообщение несколько раз. «Очень сломленным».
Перед глазами встал их последний разговор у остановки. Тогда он был просто уставшим. А теперь — сломленным.
Она долго не отвечала. Потом написала:
«Ненависть — слишком тяжёлое чувство, чтобы таскать его в моём возрасте. Я его отпустила. Но если ему нужна помощь ребёнку — это другое».
Ответ Наташи пришёл почти сразу:
«Мам, малыша снова положили в больницу. Папа там круглосуточно. Насте «надо отдыхать» — она у своей мамы. Может, ты бы… съездила? Ты же всё равно в том городе».
Галина смотрела в окно своей съёмной квартиры. Небо было серым, мелкий снежок лип к стеклу.
Поехать в больницу к ребёнку, который родился на обломках её жизни?
Она почему-то вспомнила Фёдора Николаевича, который говорил:
— Жизнь, Галя, штука цикличная. Кого-то накажет, кого-то пожалеет, кого-то проверит.
На следующий день, после смены, она села в автобус и поехала в городскую детскую больницу.
Отделение для новорождённых и недоношенных встретило её запахом антисептиков и тихим писком медицинской аппаратуры.
— К кому вы? — спросила медсестра у входа.
— Я… к Виктору… к ребёнку его, — замялась Галина. — Фамилия такая-то.
— Он вон там, в конце коридора. Только недолго, ладно? У нас режим.
Галина пошла по длинному коридору, боясь поднять глаза. В каждой палате — маленькие кроватки, в каждой — крошечные существа, цепляющиеся за жизнь.
В одной из палат на стуле у детской кроватки сидел Виктор. Плечи опущены, лицо осунувшееся, глаза красные. На столике рядом — пластиковый стакан с недопитым чаем.
Он поднял голову, и в его взгляде не было ни тени прежней самоуверенности.
— Галка… — прошептал он. — Ты пришла.
Галина подошла ближе и посмотрела на ребёнка. Крошечный комочек, проводки, тонкая кожа, каждый вдох — как борьба.
— Как его зовут? — спросила она.
— Димка, — ответил Виктор. — Дмитрий Викторович.
В голосе прозвучала гордость, но тут же погасла.
— Борется, — глухо произнёс он. — Шансы есть, но… маленькие.
Он помолчал и вдруг сорвался:
— Я, наверное, наказан, да? Знаешь, как ночью сидишь и думаешь, что это за всё… за всё, что я сделал?
Галина смотрела на этого мужчину — некогда молодого, сильного, упрямого. Сейчас перед ней сидел человек, которого она почти не знала: сломанный, испуганный, маленький перед лицом беды.
— Может, и так, — честно сказала она. — А может, просто жизнь. Она иногда бьёт не по правилам.
Виктор вытер глаза тыльной стороной ладони.
— Настя… не выдерживает. Кричит, что «не для этого рожала», что «ей тяжело смотреть на это». То приходит, то уезжает. А я… я не могу уйти. Я сижу и думаю: вот он, мой наследник, за которого я…
— За которого ты разрушил чужую жизнь, — договорила за него Галина, не повышая голоса.
Он кивнул, как школьник, пойманный на двойке.
— Мне стыдно на тебя смотреть, — прошептал он. — Я вспоминаю, как ты вещи собирала… как я… эти слова сказал…
— Поздно уже вспоминать, Виктор, — устало ответила она. — Сейчас не обо мне речь.
Она ещё раз посмотрела на ребёнка. Внутри поднялось что-то мягкое, до боли знакомое — то самое чувство, которое она испытывала, когда держала на руках крошечную Наташу.
— Можно я его возьму? — тихо спросила она у медсестры, заглянувшей проверить капельницу.
— Осторожно, только недолго, — кивнула та.
Галина аккуратно, словно из стекла, взяла Диму на руки. Малыш зашевелился, тихо пискнул. Она прижала его к себе, тихо, почти шёпотом, запела старую колыбельную. Ту самую, что когда-то пела Наташе.
