Их квартира в элитном жилом комплексе встретила их тишиной и запахом озона от очистителя воздуха. Белые стены, панорамные окна с видом на огни большого города, минималистичная мебель из стекла и металла. Раньше Павел гордился этим жилищем. Оно было символом его успеха, его новой жизни. Сегодня оно показалось ему стерильным, безжизненным, похожим на операционную. Здесь не пахло домом. Здесь ничем не пахло.
Анжела, не раздеваясь, прошла в гостиную и налила себе бокал вина.
— Я хочу, чтобы ты завтра же позвонил им и потребовал извинений, — ледяным тоном сказала она, не глядя на него. — Особенно твой отец. Пусть извинится за то, что посмел на меня повысить голос. Иначе я этого так не оставлю. У меня есть связи, я могу устроить им «веселую жизнь». Проверки, штрафы… мало ли за что можно зацепиться в их сарае.
Павел медленно снял пальто. Он посмотрел на нее — красивую, уверенную в своей правоте и безнаказанности хищницу. И почувствовал не страх за родителей, а омерзение.
— Не будет никаких звонков, Анжела.
— То есть как это? — она резко обернулась. — Ты собираешься проглотить это оскорбление? Ты позволишь им так со мной обращаться?
— Я не позволю тебе угрожать моим родителям, — ответил он спокойно. — Этот разговор окончен.
Он прошел в спальню и начал доставать с полки старый рюкзак. Анжела вошла следом, ее лицо исказилось от удивления и злости.
— Что ты делаешь? Куда ты собрался?
— Уходишь? — она рассмеялась. — Куда ты пойдешь? На вокзал? К своим предкам в навоз? Не смеши меня, Павел. Ты без меня — никто. Ты вернешься через день, когда деньги закончатся.
Он молча продолжал бросать в рюкзак самые необходимые вещи: документы, ноутбук, пару сменных футболок, старый свитер, связанный матерью. Он не тронул ничего из того, что покупала ему она: ни дорогие часы, ни кашемировые джемперы, ни брендовые кроссовки.
— Ты не понимаешь, — сказал он, не глядя на нее. — Дело не в деньгах. И никогда не было. Я думал, я люблю тебя. Но я, кажется, любил образ, который сам себе придумал. А сегодня я увидел тебя настоящую. И… мне жаль.
Он застегнул рюкзак и пошел к выходу. Анжела бросилась за ним, ее голос срывался на визг.
— Ты пожалеешь об этом! Слышишь? Я уничтожу тебя! Я всем расскажу, какой ты неблагодарный! Ты нигде не найдешь работу! Ты вернешься в свою деревню и будешь до конца жизни хвосты коровам крутить!
Павел остановился у двери, повернулся и посмотрел на нее в последний раз.
— Знаешь, Анжела, может, это и не самая плохая жизнь. Там, по крайней мере, все настоящее. И люди, и чувства, и даже запах навоза. А здесь… здесь все подделка. И ты тоже.
Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Хлопок двери отрезал его от прошлой жизни. Спускаясь в лифте, он вдруг почувствовал невероятное облегчение, словно сбросил с плеч непосильную ношу. Золотая клетка осталась позади.
Он не поехал на вокзал. Он поехал в дешевый хостел на окраине города, который нашел через интернет. Ему нужно было переночевать и подумать. Лежа на узкой койке в комнате на восемь человек, под храп и бормотание соседей, он чувствовал себя более свободным и счастливым, чем когда-либо в своей роскошной квартире.
Утром он позвонил на работу и сказал, что увольняется. Начальник, приятель Анжелы, пытался язвить и угрожать, но Павлу было все равно. Он положил трубку, купил билет на ближайший автобус и поехал домой. Не в Москву, а домой. По-настоящему.
Дорога в родную деревню показалась Павлу бесконечно долгой. Он смотрел в окно автобуса на унылый осенний пейзаж, но теперь он не казался ему серым и депрессивным. Он видел в нем особую, строгую красоту. Он вспоминал, как в детстве бегал по этим полям, как ловил рыбу в этой речке, как лазил на эти деревья. Каждая деталь была наполнена смыслом, теплом, жизнью.
Он вышел на остановке на трассе и пошел пешком оставшиеся пять километров. Ноги вязли в грязи, но он не обращал на это внимания. Холодный ветер бил в лицо, но ему казалось, что он смывает с него всю московскую шелуху, все наносное и фальшивое.
Вот и знакомый поворот. Показалась крыша их дома, из трубы вился сизый дымок. Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Что он скажет? Как они его встретят? Простят ли?
Он подошел к калитке. Во дворе, спиной к нему, стоял отец. Он чинил забор — тот самый, который вчера обрызгала грязью машина Анжелы. Отец методично забивал гвозди, и каждый удар молотка отдавался у Павла в груди.
Павел открыл калитку. Скрипнула петля. Отец обернулся. Он выпрямился, держа в руке молоток, и молча смотрел на сына. В его взгляде не было ни гнева, ни злости. Только бесконечная усталость и затаенная боль.
— Пап… — выдохнул Павел. Голос его подвел, он не мог вымолвить больше ни слова.
В этот момент на крыльцо вышла мать. Она вытирала руки о передник, тот самый, с маками. Увидев Павла, она замерла, выронив полотенце. Ее губы задрожали.
Павел сделал шаг, потом еще один. Он подошел к отцу и остановился. В горле стоял ком.
— Пап… Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я дурак. Что не видел… что не ценил. Прости, что позволил…
Он не договорил. Отец молча положил молоток на перекладину забора. Он посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом, и морщины в уголках его глаз стали глубже. Потом он шагнул вперед и неуклюже, по-мужски, обнял Павла за плечи. Крепко, до хруста.
— Вернулся, сынок? — глухо спросил он. — Ну и ладно.
Этого было достаточно. В этих двух словах было все: и прощение, и принятие, и отцовская любовь, которая никуда не делась.
Людмила Ивановна подбежала к ним, обхватила обоих, прижалась мокрой щекой к куртке сына и заплакала. Плакала беззвучно, сотрясаясь всем телом. И Павел, взрослый тридцатилетний мужчина, тоже не выдержал и заплакал, уткнувшись в отцовское плечо, пахнущее деревом, железом и домом.
Они стояли так посреди двора, трое, объединенные горем и любовью, пока не опомнились.
— Пойдем в дом, сынок, ты замерз поди, — засуетилась мать, вытирая слезы. — Голодный, небось? У меня пироги еще остались…
Они вошли в дом. В горнице было тепло и пахло сдобой. На столе лежала та самая, «слишком пестрая» скатерть. В красном углу мирно теплилась лампадка перед старыми иконами. Все было на своих местах. И Павел понял, что он тоже наконец на своем месте.
Он сел на лавку, где вчера сидел отец, и с жадностью ел остывший пирог с капустой. Это была самая вкусная еда в его жизни. Мать сидела напротив и смотрела на него, не в силах сдержать счастливой улыбки. Отец молча подливал ему в кружку горячий чай с душицей.
Никто не спрашивал про Анжелу. Никто не упрекал. Они просто были вместе. В этот вечер Павел понял простую вещь: можно построить карьеру, заработать все деньги мира, жить в самой роскошной квартире. Но если тебе некуда вернуться, если нет людей, которые любят тебя не за что-то, а просто так, — ты самый бедный человек на свете. Он был богат. Невероятно богат. И его богатство было здесь, в этом старом деревянном доме, за столом, накрытым цветастой скатертью.
