— У нас черный только, индийский, со слоном… И травяной, я сама собирала: душица, зверобой…
Анжела закатила глаза.
— Понятно. Я так и знала, что умру здесь с голоду. Паша, принеси из машины мои протеиновые батончики.
Павел, покраснев до корней волос, вскочил и побежал на улицу. Григорий Петрович медленно жевал гуся, не чувствуя вкуса. Он смотрел в свою тарелку, чтобы не встретиться взглядом с женой. Ему было стыдно. Стыдно за сына, стыдно перед женой, которая весь день простояла у плиты, чтобы угодить этой кукле.
Когда Павел вернулся с батончиками, Анжела, шурша оберткой, принялась оглядывать стол.
— Слушайте, — вдруг сказала она, указывая наманикюренным пальцем на скатерть. — А можно это убрать?
— Что убрать? — не поняла Людмила.
— Эту скатерть. Она ужасна. Эти цветы… от них рябит в глазах. Слишком пестро, слишком аляписто. Это же дурной вкус, китч. У меня от этого узора начинается мигрень. Нельзя постелить что-то однотонное? Белое или бежевое?
Людмила Ивановна побледнела. Эта скатерть была подарком ее покойной матери. Она доставала ее только на Пасху и Рождество. Для нее эти маки были символом радости и дома.
— У нас нет другой праздничной, — тихо сказал Григорий, не поднимая глаз. Голос его прозвучал глухо, как из бочки.
— Ну тогда вообще снимите. Лучше голый стол, чем это убожество, — Анжела откусила свой батончик, не замечая повисшей тишины.
Людмила молча встала, свернула край скатерти, стараясь не заплакать. Руки ее дрожали.
— Мам, оставь, — вдруг подал голос Павел. — Нормальная скатерть.
— Паша! — Анжела резко повернулась к нему. — Ты хочешь, чтобы у меня болела голова? Ты же знаешь, я чувствительна к визуальному шуму. Убери это немедленно.
И Павел… Павел опустил глаза.
— Мам, ну правда, может, уберем? Если Анжеле плохо…
Людмила медленно стянула скатерть, обнажив старый, рассохшийся деревянный стол с царапинами и пятнами. Праздник был уничтожен. Теперь это было просто поедание пищи в мрачной тишине.
В этот момент во дворе закукарекал петух. Петя, гордость Григория, огромный, с переливающимся хвостом, решил подать голос, хотя время было послеобеденное.
Анжела вздрогнула и выронила вилку (она все-таки ковыряла холодец, выискивая там мясо без жира).
— Петух поет, — буркнул Григорий.
— Поет? Это он орет! Как резаный! — взвизгнула Анжела. — Вы можете его заткнуть? У меня сейчас лопнут перепонки. Паша, скажи им, чтобы они убрали эту птицу!
— Куда ж мы его уберем? — удивилась Людмила. — Он во дворе гуляет.
— Ну так загоните его куда-нибудь! Или суп из него сварите! Невозможно же сидеть! Вонь, эта жуткая скатерть, а теперь еще и этот вопль. Я здесь с ума сойду. Паша, почему ты не предупредил, что твои родители живут в таком… зоопарке?
Слово «зоопарк» повисло в воздухе. Григорий Петрович положил вилку. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел. Он медленно поднял голову и посмотрел на невестку. В его глазах, обычно спокойных и добрых, зажегся нехороший огонек.
— Мы здесь живем, дочка, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — И родители наши жили. И деды. И никто не жаловался.
— Ну, значит, у них не было вкуса и самоуважения, — фыркнула Анжела, не чувствуя опасности. Она привыкла, что перед ней все лебезят. — Человек должен стремиться к лучшему, а не гнить в навозе. Паша, мне нужно еще чаю. И помой кружку получше, на ней какой-то налет.
Павел метнулся к чайнику. Людмила сидела, сжавшись в комок, словно ожидая удара. Она видела, как на шее мужа вздулась жилка. Терпение Григория было огромным, как сибирская река, но у каждой реки есть берега. И вода уже подступала к самой кромке.
Анжела встала из-за стола и пошла по комнате, цокая каблуками по крашеным половицам. Ей было скучно, и она искала, к чему бы еще придраться, чтобы развлечь себя и показать свою значимость. Ее взгляд упал на красный угол.
Красный угол в доме Григория и Людмилы был особенным местом. Там, на угловой полке, стояли старинные иконы в темных окладах: Николай Чудотворец и Казанская Божья Матерь. Иконы достались Григорию от бабушки, которая спасла их из горящей церкви в тридцатые годы. Они были обрамлены вышитым рушником — тонкой, кружевной работы, уже пожелтевшим от времени. Перед иконами теплилась лампадка, а рядом лежала засохшая веточка вербы с последнего Вербного воскресенья. Это было сердце дома, его душа и защита.
Анжела подошла к углу вплотную. Она наклонила голову, рассматривая иконы с видом оценщика в ломбарде.
— Ого, какой антиквариат, — протянула она насмешливо. — Паша, смотри. Это же, наверное, денег стоит, если отреставрировать. Хотя вид у них, конечно… жутковатый.
— Не трогай, Анжела, — тихо попросила Людмила. Голос ее дрожал. — Это святое.
— Ой, да ладно вам, «святое», — отмахнулась девушка. — Двадцать первый век на дворе, а вы все идолам кланяетесь. Мракобесие какое-то.
Она протянула руку и брезгливо потрогала край рушника.
— А эта тряпка зачем? Пылесборник же натуральный! — Анжела поморщилась и чихнула, картинно прикрыв рот ладошкой. — Фу, здесь пылища вековая! У меня аллергия начнется. Паша, убери это немедленно.
— Что убрать? — не понял Павел, который все еще возился с чаем.
— Ну вот это все! — она широким жестом обвела иконы и рушник. — Весь этот угол. Он портит весь интерьер, давит на психику. Эти глаза на досках… они на меня смотрят, мне не по себе. Давайте накроем чем-нибудь или вынесем в чулан. Я не смогу спать в доме, где на меня пялятся эти…
Она не договорила. Анжела потянулась, чтобы снять рушник, намереваясь, видимо, бросить его на стул или на пол. Ее пальцы с длинными красными ногтями ухватили старинную ткань.
В этот момент раздался грохот.
Григорий Петрович встал. Он встал так резко, что тяжелый дубовый стол содрогнулся, и посуда жалобно зазвенела. Граненая рюмка покатилась, упала на пол и разлетелась вдребезги. Звон стекла в полной тишине прозвучал оглушительно.
Анжела вздрогнула и отдернула руку, испуганно обернувшись. Она увидела перед собой не добродушного деревенского мужичка, которого она презирала, а разъяренного медведя. Лицо Григория потемнело, глаза метали молнии. Он не кричал, но от его вида стало холодно даже Людмиле.
— А ну, отойди, — сказал он. Голос его был тихим, но в нем звучала такая сталь, что Павлу захотелось спрятаться под стол. — Руки убрала.
— Вы… вы чего? — пролепетала Анжела, растеряв весь свой лоск. — Я просто хотела…
— Я сказал — отойди от икон! — рявкнул Григорий так, что стекла в окнах задребезжали. — Ты в чьем доме находишься, пигалица? Ты кем себя возомнила?
— Паша! — взвизгнула Анжела, ища защиты у жениха. — Он на меня орет! Сделай что-нибудь!
Но Павел стоял, прижавшись к дверному косяку, бледный и растерянный.
— Ты пришла в мой дом, — Григорий вышел из-за стола и сделал шаг к ней. Он был огромен и страшен в своем гневе. — Тебя встретили как родную. Стол накрыли, лучшее отдали. Мать ночь не спала, готовила. А ты нос воротишь? Скатерть тебе пестрая? Навозом тебе пахнет?
Он наступал на нее, и Анжела пятилась, пока не уперлась спиной в тот самый красный угол.
