— Мы для тебя — прислуга? Обслуживающий персонал? — продолжал Григорий. — Так вот, слушай меня внимательно, «королева». Здесь не твой салон красоты. Здесь люди живут. Трудом живут, землю любят, предков чтут. А ты… ты пустая. Красивая обертка, а внутри — гниль.
— Гриша, не надо, у нее сердце… — попыталась вмешаться Людмила, но муж остановил ее жестом.
— Молчи, Люда! Хватит. Натерпелись. Сын! — он повернулся к Павлу. — Если это твой выбор — твое право. Но чтобы ноги этой хамки в моем доме больше не было. Иконы ей мешают… Да эти иконы, может, единственное, что этот дом держит! А она — «тряпки», «пылесборник»…
— Да пошли вы! — вдруг взвизгнула Анжела, к которой вернулась ее наглость от страха. — Больно надо мне в вашем свинарнике оставаться! Паша, мы уезжаем! Сию же минуту! Ты слышишь?! Или я еду одна!
Она схватила свою сумочку, задела плечом Людмилу, чуть не сбив ее с ног, и вылетела в сени.
— Я жду в машине! — донесся ее визг с улицы. — Если через минуту тебя не будет, мы расстаемся!
В горнице повисла тяжелая тишина. Павел стоял, переводя взгляд с отца на мать. Людмила плакала, закрыв лицо руками.
— Пап… ну зачем ты так? — прошептал Павел. — Она же городская, она не понимает…
— Все она понимает, сынок, — устало сказал Григорий, и гнев его ушел, оставив только горечь. Он тяжело опустился на табурет. — Хамство не имеет прописки — городское оно или деревенское. Не уважает она нас. И тебя, Паша, не уважает. Ты у нее на побегушках, как собачонка. Неужели не видишь?
— Я люблю ее, — упрямо сказал Павел, но голос его дрогнул.
— Люби, — кивнул отец. — Но дом наш не позорь. И мать в обиду не давай. Иди. Вон, сигналит уже твоя… королева.
С улицы доносился яростный гудок автомобиля. Павел потоптался на месте, потом махнул рукой и выбежал из дома.
Людмила бросилась к окну. Она видела, как сын сел в машину, как Анжела что-то яростно выговаривала ему, размахивая руками. «Мерседес» рванул с места, обдав грязью свежевыкрашенный забор, и скрылся за поворотом.
Людмила Ивановна опустилась на лавку рядом с мужем и положила голову ему на плечо.
— Уехал, — всхлипнула она. — Поссорились мы с сыном, Гриша. Навек поссорились.
Григорий обнял жену своей тяжелой, теплой рукой.
— Ничего, Люда. Ничего. Если он мужик — поймет. А если нет… значит, плохо мы его воспитали. Зато совесть наша чиста. А скатерть… — он потянулся и достал скомканную скатерть с пола. — Постели обратно, мать. Красивая скатерть. Праздничная.
Он аккуратно расправил цветастую ткань на столе, разглаживая ладонью яркие маки.
— Давай чай пить, Люда. С пирогами. Остыли поди совсем.
В доме стало тихо. Только за окном начинал накрапывать осенний дождь, да в углу, озаренные слабым светом лампады, спокойно смотрели на них старые лики святых, видевшие в этом доме и не такое. Они сохранили свою честь. А сын… Сын вернется. К корням всегда возвращаются, когда мишура облетит.
Машина неслась по размытой осенней дороге, подбрасывая на ухабах. В салоне, пахнущем дорогой кожей и духами Анжелы, стояла ледяная тишина. Павел крепко сжимал руль, глядя прямо перед собой на мелькающие деревья. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидела Анжела. Она больше не кричала. Она перешла на холодное, презрительное шипение, которое было хуже любого крика.
— Ты доволен? Ты унизил меня, Павел, — чеканила она слова. — Ты позволил этому… этому мужлану на меня орать. На меня! Ты хоть понимаешь, кто я и кто он? Он же дикарь, пещерный человек! Он руки после своего навоза мыл вообще?
Павел молчал. Его лицо превратилось в каменную маску. Перед глазами стояла не искаженная злобой физиономия Анжелы, а лицо матери — мокрое от слез, растерянное, обиженное. И лицо отца — суровое, полное праведного гнева и горького разочарования. «Ты у нее на побегушках, как собачонка». Эти слова впились в мозг раскаленным гвоздем. Он столько раз оправдывал капризы Анжелы, ее высокомерие, ее брезгливость. «Она другая, она из другого мира, ей надо привыкнуть». Но сегодня он увидел не просто другую, он увидел чужую. Чужую и враждебную всему, что было ему дорого.
— Чего ты молчишь? — не унималась Анжела. — Тебе нечего сказать в свое оправдание? Ты должен был поставить его на место! Сказать: «Не смей так разговаривать с моей будущей женой!» А ты что? Стоял и блеял, как баран. Тряпка!
— Замолчи, Анжела, — тихо, но твердо произнес Павел.
Она на мгновение опешила от такого тона, но тут же вспыхнула с новой силой.
— Что?! Ты мне смеешь указывать? После того, что я пережила? Этот смрад, эта грязь, эта отвратительная еда! И эти доски в углу… Я думала, меня стошнит! И ты еще смеешь мне рот затыкать? Да я для тебя все делаю! Я тебя в люди вывела! Кем ты был, когда мы познакомились? Провинциальный мальчик в потертых джинсах. Я научила тебя одеваться, я ввела тебя в свой круг, я нашла тебе престижную работу через своих знакомых! А ты так мне платишь?
Павел резко затормозил на обочине. Машина встала. Он повернулся к ней, и Анжела впервые увидела в его глазах не обожание и покорность, а холодную ярость.
— Работу я нашел себе сам, Анжела. И в люди я вышел сам, потому что у меня есть мозги и образование, которое мне, между прочим, дали те самые «дикари». Те самые, которые продали корову, чтобы я мог учиться в городе.
— Ах, какая трогательная история! — съязвила она. — Продали корову! И что, я теперь должна им в ножки кланяться за это? Они родили тебя — они и должны были тебя обеспечивать. Это их обязанность.
Ее слова были как удары хлыста. Павел вдруг осознал, что они говорят на разных языках. Даже не на разных языках — они жили в разных вселенных, с разными системами ценностей. В его вселенной были долг, благодарность, любовь к родителям. В ее — только выгода, статус и бесконечное «я».
— Моя мать, — сказал он медленно, глядя ей в глаза, — всю ночь не спала, чтобы напечь пирогов для тебя. Пирогов, которые ты даже не попробовала. Мой отец достал лучшую наливку, которую берег на мою свадьбу. Моя мать постелила скатерть, которая была ей дороже всего, потому что это память о ее матери. А ты… ты все это растоптала своими белыми сапогами. Ты не просто их оскорбила, ты плюнула им в душу.
— Ой, какие мы нежные! — рассмеялась Анжела. — Душа! О чем ты говоришь, Паша? Какая душа в двадцать первом веке? Есть комфорт, есть успех, есть деньги. Все остальное — лирика для нищих. И если ты хочешь быть со мной, тебе придется это усвоить. И выбрать. Либо я, либо твоя нищая семейка с их средневековыми понятиями.
Она произнесла это как ультиматум, уверенная в своей победе. Она всегда побеждала.
Павел смотрел на нее долго, изучающе. Словно видел впервые. Идеальная укладка, дорогой макияж, брендовая одежда. Идеальная оболочка. А что внутри? Слова отца — «пустая, а внутри гниль» — оказались страшной правдой. Любовь, которая еще утром казалась ему огромной и всепоглощающей, съежилась, усохла и превратилась в горстку пепла. Осталась только жалость.
Он молча завел машину и поехал дальше. До самой Москвы они не проронили ни слова. Анжела сидела надувшись, уверенная, что он «переварит» и приползет извиняться. Она не понимала, что в этой тишине Павел прощался. Прощался с ней, с их общей жизнью, с той версией себя, которой он был рядом с ней. Он ехал в Москву, чтобы уйти навсегда.
