Людмила Ивановна проснулась еще затемно, хотя будильник был заведен на шесть. Сон не шел. Сегодня был тот самый день, которого они с Григорием ждали и боялись последние три года. Пашка, их единственный сын, гордость и надежда, вез невесту. Из самой Москвы.
— Гриша, вставай, — шепотом позвала она мужа, толкнув его в бок. — Тесто уже подошло, надо печь растапливать. Да смотри, дрова бери березовые, сухие, чтобы дыму не было. Не дай бог, закоптит, что девочка подумает?
Григорий Петрович, кряхтя, спустил ноги с высокой кровати. Он был мужчиной крупным, молчаливым и основательным. Всю жизнь проработал на пилораме, руки имел тяжелые, в мозолях, но сердце доброе. Он редко спорил с женой, особенно когда дело касалось сына.
— Да встаю я, Люда, встаю. Чего суетишься? Чай, не английская королева едет, а наша, русская девка. Ну, городская, подумаешь…
— Ой, Гриша, ты Пашку не слушал? — Людмила уже накидывала халат, торопливо закалывая седеющие волосы. — Он же сказал: Анжела — девушка непростая. У нее свой бизнес, салон какой-то красоты. Привыкла к комфорту. А у нас что? Удобства, прости господи, во дворе, да и те покосились. Хоть бы ты дверь в туалете смазал, скрипит, как потерпевшая.
Весь день прошел в лихорадочной суете. Людмила Ивановна накрывала на стол так, словно ждала проверку из санэпидемстанции. Достала лучшую скатерть — ту самую, цветастую, с яркими маками и васильками, которую берегла для особых случаев. Она казалась ей верхом нарядности и праздника. Натерла до блеска граненые рюмки, выставила холодец, который варила всю ночь, напекла пирогов с капустой и мясом, достала соленья. В доме пахло уютом, сдобой и немного — старым деревом, запах которого не выветрить ничем.
Ближе к обеду к воротам подъехала блестящая черная иномарка. Машина была такой низкой, что Людмила испуганно охнула, когда та чиркнула дном о кочку возле их забора.
— Приехали! — выдохнула она, вытирая руки о передник и срывая его с себя. — Гриша, надевай пиджак!
Они вышли на крыльцо. Из машины вышел Павел — повзрослевший, раздобревший, в модном пальто нараспашку. А следом, брезгливо морщась, выбралась она. Анжела.
Первое, что бросилось в глаза Людмиле, — это абсолютно белые, замшевые сапоги на тонкой шпильке. В их деревне, где асфальт заканчивался за пять километров до въезда, такая обувь выглядела как вызов здравому смыслу. Девушка была красива той холодной, отстраненной красотой, которую видишь в журналах: идеально гладкие волосы, ни одной морщинки, губы, словно нарисованные, и глаза, спрятанные за темными очками, несмотря на пасмурную осень.
— Мама, папа, встречайте! — Павел раскинул руки, обнимая родителей.
Людмила прижалась к сыну, вдыхая запах дорогого парфюма, который перебивал родной запах ее ребенка.
— Здравствуйте, — процедила Анжела, не снимая очков. Она даже не кивнула, а лишь слегка повела подбородком.
— Здравствуй, доченька, добро пожаловать, — засуетилась Людмила, пытаясь обнять гостью, но та ловко увернулась, сделав вид, что поправляет сумочку.
— Павел, ты же сказал, что здесь есть дорога, — голос у Анжелы был высокий, капризный, с металлическими нотками. Она смотрела на свои белые сапоги, на которых уже виднелись капельки осенней грязи. — Я чуть каблук не сломала. Это же ужас какой-то.
— Ну, Анжелик, это же деревня, экзотика! — виновато улыбнулся Павел, подхватывая ее чемодан. — Пойдем в дом, там тепло.
Они двинулись к крыльцу. Григорий Петрович молча наблюдал за этой сценой, нахмурив густые брови. Он заметил, как сын, его Пашка, который раньше мог и трактор починить, и забор поправить, теперь семенит вокруг этой фифы, словно лакей.
Как только Анжела переступила порог сеней, она демонстративно зажала нос надушенным платком.
— Боже, Паша, чем это воняет? — громко спросила она.
Людмила замерла. В сенях пахло сушеными травами, немного старой овчиной от тулупа и, конечно, скотиной — сарай был пристроен к дому, так строили испокон веков, чтобы зимой в тепло не выходить.
— Это… хозяйством пахнет, — тихо сказала Людмила, чувствуя, как краснеют щеки. — У нас коровка, поросята…
— Навозом это пахнет, а не хозяйством, — отрезала Анжела, проходя в горницу.
Она оглядела комнату так, словно попала в музей пыток. Ее взгляд скользнул по домотканым половикам, по старинному буфету, по фотографиям в рамках на стенах. Людмила видела, как кривится ее лицо.
— Паша, куда мне поставить сумку, чтобы она не провоняла? — спросила гостья, не глядя на хозяев. — И где здесь можно помыть руки? Надеюсь, вода горячая есть?
— Умывальник вон там, в углу, — Григорий махнул рукой в сторону кухни. — Вода в бачке теплая, я подогрел.
Анжела подошла к умывальнику — старой конструкции с «пипкой», на которую надо давить снизу. Она брезгливо потыкала в нее пальцем с длинным маникюром.
— Серьезно? — она обернулась к Павлу. — Ты привез меня в девятнадцатый век? Как я должна этим мыть руки?
— Анжел, ну потерпи, завтра уже уедем, — зашептал Павел.
— Я не для того делала маникюр за двадцать тысяч, чтобы сломать его об этот… агрегат.
Людмила Ивановна метнулась к ней с кувшином теплой воды и тазиком.
— Давай я полью, деточка, давай, вот так, — она лила воду на холеные руки будущей невестки, чувствуя себя служанкой в собственном доме. Анжела даже не поблагодарила, лишь стряхнула воду и потребовала полотенце.
— Только чистое, пожалуйста. И без запаха, — добавила она.
Григорий Петрович сидел на табурете, сцепив пальцы в замок. Костяшки побелели. Он смотрел на сына, ожидая, что тот одернет невесту, скажет ей хоть слово. Но Павел лишь виновато улыбался и разводил руками, мол, ну вот такая она, потерпите.
Это было только начало. Впереди был обед.
Когда все наконец уселись за стол, напряжение в воздухе можно было резать ножом. Людмила Ивановна старалась не замечать высокомерия гостьи. В конце концов, мать готова стерпеть все, лишь бы сыну было хорошо. Если Паша ее выбрал, значит, есть за что любить. Может, она просто устала с дороги? Может, городской девушке и правда в диковинку их простая жизнь?
Людмила с гордостью внесла главное блюдо — гуся, запеченного с яблоками. Золотистая корочка лоснилась от жира, аромат стоял такой, что у Григория Петровича, который с утра ничего не ел, потекли слюнки.
— Угощайтесь, дорогие, — пела Людмила, накладывая сыну огромный кусок. — Анжелочка, тебе ножку или грудку? Грудка помягче будет.
Анжела посмотрела на тарелку так, будто там лежала жаба.
— Я такое не ем, — заявила она, отодвигая тарелку мизинцем. — Вы видели, сколько здесь жира? Это же холестериновая бомба. Я слежу за фигурой, в отличие от… некоторых.
Она красноречиво посмотрела на полноватую Людмилу Ивановну. Та осеклась, рука с ложкой замерла в воздухе.
— Но это же свое, домашнее, без химии… — пробормотала мать.
— Жир есть жир, — отрезала Анжела. — Паша, дай мне воды. И есть у вас что-нибудь нормальное? Салат без майонеза? Овощи на пару?
— Огурчики есть соленые, помидорки… — растерялась хозяйка.
— Соленое задерживает воду. Я буду отекать. Ладно, налейте чаю. Только не этого вашего, из веника, а нормального, зеленого.
