— Она погорячилась. Ты же знаешь маму, она эмоциональная. Но она права насчёт одного — ты действительно мало занимаешься домом. Я прихожу с работы голодный, а в холодильнике йогурт и сыр. Нормальный мужик так не живёт.
Света обернулась и посмотрела на дверь.
— То есть ты на её стороне.
— Я не на чьей-то стороне! Я хочу, чтобы в моём доме было нормально. Чтобы жена встречала с ужином, чтобы мама могла прийти в гости. Это естественно!
— Гости не живут здесь постоянно, — Света подошла к двери, но не открыла её. — Гости не переставляют мебель. Гости не приводят подруг без предупреждения. Володя, твоя мать захватила нашу квартиру.
— Бред! — рявкнул он. — Ты просто эгоистка. Тебе не нравится, что кто-то кроме тебя тут находится. Ты привыкла всё контролировать. Но я тоже здесь живу, и моя мать имеет право приходить!
— Приходить — да. Жить — нет.
— Она не живёт здесь!
— Володя, её вещи в нашем шкафу. Её тапки в коридоре. Её крем в ванной. Она ночует на диване третий раз за неделю. Это называется жить.
— И что с того? — голос Володи стал жёстким. — Она моя мать. Она меня вырастила. Она имеет право быть рядом со мной. А если тебе это не нравится — может, тебе нужно пересмотреть свои приоритеты.
Света застыла. Эти слова прозвучали как приговор.
— То есть если я не хочу жить с твоей матерью под одной крышей, значит, я плохая жена?
— Значит, ты не уважаешь мою семью.
Света медленно выдохнула.
— Понятно, — сказала она. — Всё понятно.
Она услышала, как Володя вздохнул и ушёл по коридору обратно на кухню. Оттуда доносились голоса, смех, звон посуды. Они ужинали. Большой семьёй. Без неё.
Света легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. Голова раскалывалась. Внутри бушевала буря из обиды, злости, отчаяния и странного, холодного спокойствия.
Она пролежала так два часа. Потом встала, умылась холодной водой и вышла из спальни.
На кухне никого не было. Гости ушли, посуда была вымыта, плита сияла чистотой. На столе стояла кастрюля с борщом, накрытая крышкой, и тарелка с котлетами под пищевой плёнкой. Рядом — записка кривым почерком: «Света, разогрей и поешь. И мужа накорми. Надежда».
Света смяла записку и выбросила её в мусорное ведро. Потом открыла холодильник. Там, где утром стояли её продукты — импортные сыры, хумус, греческий йогурт, свежие овощи — теперь громоздились контейнеры и кастрюли свекрови. Салат «Оливье», закрутки, маринованные огурцы, сало в банке.
Её еда исчезла. Просто испарилась.
Света открыла мусорное ведро. На дне лежала упаковка от моцареллы, коробка от роллов, баночка из-под хумуса. Всё выброшено. Не съедено — выброшено.
Холодная волна ярости накрыла её с головой. Это было не просто неуважение. Это была оккупация. Захват территории. Свекровь метила территорию, как животное, вытесняя Свету из её же дома.
Она прошла в гостиную. Володя лежал на диване, уткнувшись в телефон. Рядом на кресле дремала Надежда Степановна, укрывшись пледом — Светиным любимым пледом из шерсти мериноса за двадцать тысяч.
— Володя, — позвала Света.
— Где моя еда из холодильника?
— А, это. — Он пожал плечами. — Мама сказала, всё испорченное. Сыр какой-то вонючий, овощи вялые. Она выбросила.
— Сыр был дорблю. Он так пахнет. Он стоит три тысячи за кусок.
— Не знаю. Мама сказала, испорченное. Она в этом разбирается.
Света посмотрела на свекровь. Та приоткрыла один глаз, поймала её взгляд и снова закрыла, изображая сон.
Она не спала. Она слышала. И ей было плевать.
Света вернулась на кухню. Села за стол. Её взгляд упал на кастрюлю с борщом.
План созрел мгновенно. Он был прост, логичен и абсолютно справедлив. Око за око. Еда за еду.
Она встала, открыла морозильную камеру. Там, на верхней полке, лежали драгоценные пельмени свекрови — те самые, знаменитые, которые Надежда Степановна лепила сама, которыми гордилась, которые везла на все праздники. Там была вся морозилка — пельмени, вареники, голубцы, котлеты. Месяцы работы.
Света начала вытаскивать пакеты. Один за другим. Пельмени осыпались на столешницу с сухим стуком. Вареники с картошкой, с вишней, с творогом. Голубцы в капустных листьях. Фарш для котлет.
Она открыла мусорное ведро и стала сбрасывать туда всё подряд.
— Света? — голос Володи прозвучал из коридора. — Ты что там делаешь?
Она не ответила. Продолжала методично опустошать морозилку. Пакет за пакетом. Последними полетели котлеты — свекровь клялась, что они лучше магазинных.
— Света, мать твою! — Володя влетел в кухню. Увидел открытое ведро, гору пельменей, жену с пустым пакетом в руках. — Ты охренела?!
— Всё испорченное, — ровным голосом произнесла Света. — Неизвестно, сколько это лежало. Может, год, может, два. Надо выбросить. Я забочусь о твоём здоровье.
— Это мамины пельмени! — Володя бросился к ведру, пытаясь выудить пакеты обратно. — Она их месяц лепила! Ты что творишь?!
— То же, что твоя мама с моим сыром, — Света захлопнула крышку ведра. — Око за око.
— Ты сумасшедшая! — он схватил её за руку, сжал больно. — Верни немедленно!
— Мама! — завопил он. — Мама, вставай! Она пельмени выбросила!
Через секунду на кухне появилась свекровь, заспанная, растрёпанная, но моментально осознавшая масштаб катастрофы. Она подлетела к ведру, распахнула его, увидела месиво и взвыла:
— Что ты наделала, дрянь?! Это же мои пельмени! Я их полгода копила!
— А мой сыр я месяц искала, — отрезала Света. — Но вас это не волновало. Вы решили, что имеете право выбрасывать чужую еду. Вот и я решила то же самое.
