— Только попробуйте, — тихо, но так, что у дяди перехватило дыхание, произнесла Ольга. — У меня тут Ирина в гостях, в соседней комнате сидит. Вы же знаете Иру? Юрист. Она сейчас составляет акт. Если хоть копейка из этих денег пропадет у ребенка, или если я еще раз услышу про «долги», мы подадим заявление в опеку. О том, в каких условиях живет опекаемый ребенок и как расходуются его пособия. Лариса Ивановна, вы ведь получаете на него выплаты?
Дверь в комнату приоткрылась. В проеме показалась Ирина — строгая, с телефоном в руке, на котором явно велась видеозапись.
— Добрый вечер, — кивнула она. — Продолжаем собрание или закончили?
Лариса Ивановна побледнела до синевы. Вера Павловна начала хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на лед. Николай Степанович, единственный, кто сохранил остатки совести, кряхтя встал.
— Пошли отсюда, — буркнул он. — Опозорились только. Говорил же вам…
— Но пакеты… — пискнула Елена по инерции, но под взглядом Ольги осеклась.
Они уходили быстро, суетливо, толкаясь в коридоре. Не было ни прощаний, ни обещаний созвониться. Только злое сопение и хлопок двери.
В квартире стало тихо. Виталик стоял посреди кухни, сжимая в кулаке красную бумажку. По его щекам катились крупные слезы, оставляя светлые дорожки на чумазом лице. Он смотрел на Ольгу так, будто она была инопланетянкой.
— Тетя Оля… — прошептал он. — Зачем? Они же меня теперь…
— Не тронут, — Ольга присела перед ним на корточки и обняла. От мальчика пахло старой шерстью и детским одиночеством. — Не тронут, маленький. Теперь я буду следить. И тетя Ира. Ты только мне звони, если что. Ладно?
Ольга плакала. Плакала от облегчения, от жалости к этому маленькому, никому не нужному человеку, и от того, что впервые за десять лет брака она чувствовала себя не «удобной невесткой», а живым человеком, имеющим право на свой дом и свои правила.
— Чай будем пить? — спросила Ирина, выходя из «засады» и вытирая глаза. — У меня торт есть. Я специально принесла, знала, что твоя родня его не заслужит.
Виталик робко улыбнулся, вытирая нос рукавом.
— А можно мне… с розочкой? — тихо спросил он.
— Тебе — самый большой кусок, — твердо сказала Ольга. — И это не обсуждается. Справедливость — она ведь в первую очередь для тех, кто сам за себя постоять не может.
Она посмотрела на закрытую дверь. Таблица с расчетами так и осталась лежать на столе — ненужная бумага, ставшая щитом, о который разбилась человеческая жадность. Впервые после праздников воздух в доме стал чистым.
