А через неделю пришло ещё одно письмо – уже от Кати.
«Лен, я всё поняла. Правда. Прости меня. Я просто… боялась. За детей, за будущее. Но теперь вижу, что вела себя ужасно. Если когда-нибудь сможешь – прости. И если захочешь – приезжай. Дверь открыта».
Я прочитала и положила письмо в ту же папку, где лежало папино.
Не знаю, поеду ли когда-нибудь. Может быть. А может, и нет.
Но впервые за долгое время я почувствовала, что дышу полной грудью.
Это был мой дом. Мой воздух. Моя жизнь.
И никто больше не имел права мне указывать, как в ней жить.
– Ты всё-таки продаёшь квартиру? – голос Кати в трубке звучал растерянно, почти испуганно.
Я стояла у окна, глядя, как во дворе рабочие грузят в машину старый папин диван. Тот самый, на котором он любил дремать по воскресеньям под телевизор.
– Не продаю, – ответила я спокойно. – Меняю. На такую же двухкомнатную, но в новом доме. Ближе к центру.
– Зачем? – Катя явно не понимала. – Ты же так хотела остаться в папиной…
– Хотела остаться с папой, – перебила я. – А не с обоями, которые он клеил в девяносто восьмом.
Повисла пауза. Потом она тихо спросила:
– А можно… приехать посмотреть? До того, как ты переедешь окончательно?
Я задумалась на секунду.
– Приезжайте, – сказала. – В субботу.
В субботу они пришли вдвоём – мама и Катя. Без детей, без лишних слов. Мама несла пакет с пирожками, как в старые времена, когда мы ещё были семьёй, а не тремя женщинами, которые едва не разорвали друг друга из-за квадратных метров.
Они прошли. Медленно, будто боялись спугнуть что-то.
Мама остановилась посреди гостиной, посмотрела на пустые стены – я уже сняла все фотографии, сложила в коробку.
– Пусто как, – сказала она тихо.
– Скоро будет ещё пустея, – я показала на коробки. – Всё, что моё, забираю. Остальное – в благотворительность.
Катя подошла к окну, провела пальцем по подоконнику.
– Помнишь, как мы тут с тобой в «дочки-матери» играли? – спросила она. – Ты всегда была мамой, а я дочкой.
– Помню, – улыбнулась я.
Мама поставила пирожки на стол, села на единственный оставшийся стул.
– Лен, – начала она, и голос дрогнул, – мы с Катей долго говорили… после суда. И я… я поняла, что была не права. Не только в последние годы. Ещё раньше. Когда ты училась, когда замуж собиралась… Я всё время тебя учила, как жить. А надо было просто любить.
– Прости меня, доченька, – она подняла глаза, и я впервые за много лет увидела в них не упрямство, а настоящие слёзы. – Я не умею по-другому. Но я очень хочу научиться.
Катя подошла, встала рядом с мамой.
– И я прости, Лен. Я вела себя как последняя… ну, ты поняла. Думала только о себе. А ты ведь тоже его дочь. И он тебя любил не меньше, просто по-другому показывал.
Я смотрела на них и вдруг почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не сразу. Не полностью. Но оттаивает.
– Пирожки остынут, – сказала я.
Мы сели за стол. Пили чай из старых папиных кружек. Говорили о погоде, о Катиных детях, о том, что мама наконец-то записалась в бассейн. О квартире – ни слова.
Когда они собрались уходить, мама остановилась на пороге.
– Лен, а можно… можно иногда приезжать к тебе в новую? Просто в гости. Без всякого.
– Можно. Только звоните заранее.
Она улыбнулась – впервые за долгое время по-настоящему.
Я закрыла дверь, вернулась в пустую квартиру и вдруг заплакала. Не от боли. От облегчения.
Через месяц я переехала.
Новая квартира была светлая, с большими окнами и видом на парк. Я повесила папину фотографию – ту, где мы на море – над рабочим столом. Поставила его любимую кружку на полку. И впервые за долгое время почувствовала: он здесь. Не в стенах. А во мне.
Мама с Катей приезжали через две недели. Привезли цветы и торт. Мы пили чай на балконе, смотрели, как желтеют деревья.
– Красиво у тебя, Леночка, – сказала мама.
– Спасибо, – ответила я.
Катя достала телефон, показала фотографии детей.
– Старший уже в первый класс пошёл. Просил передать тёте Лене привет.
– Передавай и ему привет.
Когда они ушли, я долго стояла на балконе.
Вечер был тёплый, почти летний. Где-то внизу смеялись дети.
Я достала телефон, набрала маму.
– В следующее воскресенье приходите на обед. Я борщ сварю. Папин рецепт.
Она молчала секунду, потом я услышала, как она шмыгает носом.
– С удовольствием, Ленок. С большим удовольствием.
Я положила трубку и посмотрела на небо. Где-то там, я точно знала, папа улыбается.
Потому что впервые за много лет у нас снова была семья. Не идеальная. С трещинами и шрамами. Но настоящая.
И квартира, в которой я теперь жила, была не просто моей. Она была нашим общим воздухом. Только дышать в нём теперь могла каждая по-своему.
