– На ваше желание избежать скандала, – она улыбнулась уголком губ. – Часто так бывает. Родственники давят на жалость, угрожают судом, а потом человек сдаётся, лишь бы не ходить по инстанциям.
– Я не сдамся, – сказала я твёрдо.
– Тогда готовимся, – адвокат кивнула. – Первое заседание через месяц.
Месяц пролетел как один день.
Я почти не спала. Перечитывала папины письма – не только то, последнее, но и старые, которые он присылал мне в общежитие, когда я училась в институте. «Ленок, главное – не позволяй никому решать за тебя, как жить». Я тогда смеялась над этими его наставлениями. Теперь каждое слово жгло.
Мама с Катей звонили почти каждый день. То просили, то угрожали, то плакали. Один раз Катя даже приехала одна – стояла под дверью, просила впустить «хотя бы поговорить».
– Лен, ну неужели ты хочешь, чтобы мы с детьми на улице остались? – её глаза были красные, тушь размазалась.
– Катя, – я смотрела на неё через цепочку, – у тебя есть квартира. Двушка в Люберцах, которую папа вам с мужем помог купить.
– Там ипотека! – почти крикнула она. – Мы еле тянем!
– Это ваши проблемы, – ответила я и закрыла дверь.
В день суда я надела самое строгое, что у меня было – чёрные брюки и белую рубашку. Как на похороны.
Зал был маленький, душный. Мама с Катей сидели напротив, рядом с их адвокатом – молодым парнем, который выглядел так, будто только что окончил университет.
Судья – женщина лет пятидесяти, с усталым взглядом – открыла дело.
– Истцы просят признать завещание недействительным в связи с тем, что на момент составления завещания гражданин Смирнов Виктор Иванович якобы не мог осознавать значения своих действий, – начала она.
Их адвокат встал. Рассказал про давление, про лекарства, про то, что я якобы «втерлась в доверие» к отцу в последние годы.
Я сидела и слушала, как будто это было не про меня.
Потом слово дали моей стороне.
Мой адвокат встала спокойно, без лишних эмоций.
– Уважаемый суд, – начала она, – у нас есть медицинское заключение от лечащего врача Смирнова В.И., датированное за неделю до составления завещания. Гражданин был полностью дееспособен. Есть видеозапись у нотариуса – желаете, можем предоставить. Есть показания свидетелей. Есть письмо, написанное рукой самого Смирнова, где он чётко объясняет мотивы своего решения.
Она положила на стол папку.
Судья посмотрела на истцов.
– Есть ли у вас доказательства того, что Смирнов В.И. находился в состоянии, препятствующем пониманию своих действий?
– У нас есть… показания родственников…
– Родственников, которые являются заинтересованными лицами, – мягко уточнила судья.
– Ваша честь, – её голос дрожал, – он же мой муж был! Я сорок лет с ним прожила! Как он мог всё оставить чужой дочери?
Я вздрогнула от слова «чужой».
Судья посмотрела на неё внимательно.
– Согласно закону, гражданин вправе завещать своё имущество кому угодно. Даже если это вызывает недовольство родственников.
Потом слово дали мне.
Я встала. Ноги дрожали.
– Мой отец, – начала я, и голос всё-таки сорвался, – всю жизнь заботился обо всех. Помогал маме, помогал Кате, мне почти ничего не давал, чтобы «не избаловать». И в последние годы он понял, что если оставит квартиру всем поровну, то я останусь ни с чем. Потому что я никогда не просила. Он хотел, чтобы хоть раз в жизни у меня было что-то своё.
Я замолчала. В зале было тихо.
Судья отложила ручку.
– Суд удаляется на совещание.
Мы ждали в коридоре. Мама с Катей сидели в другом конце, не глядя в мою сторону.
Через двадцать минут нас позвали обратно.
– В удовлетворении исковых требований отказать полностью, – сказала судья. – Завещание признаётся действительным.
Мама закрыла лицо руками. Катя смотрела в пол.
Я вышла из зала и только на улице дала волю слезам.
Дома я открыла бутылку красного – ту, что папа приберегал «на особый случай». Выпила один бокал, потом второй.
– Лена, – её голос был глухой, – прости нас.
– Мы… мы не думали, что ты так серьёзно…
– Я серьёзно, мама, – ответила я. – Очень серьёзно.
– Мы больше не будем, – быстро сказала она. – Обещаю. Только… не отворачивайся совсем, ладно?
Я долго смотрела в окно. Дождь кончился, и в луже отражалось небо – чистое, почти весеннее.
– Я не отворачиваюсь, – сказала я наконец. – Но и ближе подпускать не буду. У каждого теперь своя жизнь.
Она заплакала в трубку. Я положила трубку.
На следующий день я поехала на кладбище. Стояла у папиной могилы, положила цветы.
– Я сделала, как ты просил, – сказала я тихо. – Теперь всё по-настоящему моё.
Ветер шевельнул ветки сосен. Мне показалось, что он ответил.
