– Что? – я замерла на пороге своей квартиры. Голос мамы в трубке звучал так, будто она не просила, а выносила приговор.
– Ты всё правильно услышала, Леночка, – вмешалась Катя, видимо, телефон был на громкой связи. – Папа умер, квартира осталась тебе одной. Но мы же семья! Ты же не собираешься жить в ней одна? Сдашь – и будешь делиться. Нам с мамой тоже деньги нужны.
Я поставила сумку на пол в прихожей. Руки почему-то дрожали. Папы не стало три месяца назад. Три месяца, в течение которых я почти каждую ночь просыпалась от того, что мне снилось, как он зовёт меня по имени. Три месяца тишины, в которой я пыталась понять, как жить дальше без его звонков по воскресеньям и без его «Ленок, ты там не замёрзла?».
И вот теперь этот звонок.
– Подождите, – я постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Давайте по порядку. Папа оставил завещание. Нотариус всё прочитал. Квартира – моя.
– Завещание, завещание, – мама фыркнула так знакомо, что я буквально увидела, как она отмахивается рукой. – Он в последние годы совсем плох был, ты же знаешь. Давление, лекарства… Может, и не соображал уже, что подписывает.
– Мама, – я почувствовала, как голос становится твёрже, – папа был в ясном уме. Он сам пришёл к нотариусу. Сам всё подписал.
– Ну и что? – встряла Катя. – Мы всё равно имеем право на обязательную долю. Я читала в интернете.
Я закрыла глаза. Конечно, она читала в интернете. Катя всегда всё решала через интернет: и как лечить ребёнка, и как воспитывать мужа, и как теперь делить папино наследство.
– Катя, обязательная доля – это для несовершеннолетних или нетрудоспособных, – сказала я, стараясь не сорваться. – Ты работаешь. Мама получает пенсию. Папа всё предусмотрел.
– Ты теперь умная стала, да? – голос мамы стал ледяным. – Сидишь в своей Москве, в папиной квартире, а мы тут в области на одну пенсию выживаем.
Я посмотрела в окно. За стеклом шёл мелкий осенний дождь, и двор выглядел таким же серым, каким я себя чувствовала. Эта квартира – двухкомнатная, в старом кирпичном доме на окраине Южного Бутова – была папиным самым большим сокровищем. Он купил её ещё в девяностые, когда мы с Катей были маленькими, и всю жизнь гордился тем, что «у детей будет крыша над головой».
Я переехала сюда сразу после его смерти. Сняла свою съёмную квартиру, перевезла вещи. Потому что не могла иначе. Здесь всё было его: запах старых книг, потёртый диван, на котором он любил смотреть футбол, фотография на стене – мы с ним на море, мне двенадцать, я смеюсь, а он держит меня за плечи, будто боится, что волна унесёт.
– Мама, – я глубоко вдохнула, – я не собираюсь сдавать квартиру. Это мой дом теперь. Папин дом.
– Твой дом? – мама почти кричала. – А мы кто для тебя? Чужие?
– Вы – моя семья, – ответила я тихо. – Но это не значит, что я обязана содержать вас за счёт папиного наследства.
Повисла пауза. Потом Катя сказала уже спокойнее, с той интонацией «мы же по-хорошему»:
– Лен, ну не упрямься. Мы же не просим всё. Половина – тебе, половина – нам. Сдашь за шестьдесят тысяч, тридцать тебе, тридцать нам. Справедливо же.
Я вспомнила, как в последний год папа звонил мне почти каждый вечер. Говорил, что Катя опять просила денег «на детей», что мама жалуется на здоровье и тоже просит. Что он устал быть для всех банкоматом. Что хочет, чтобы хоть что-то осталось мне – той, которая никогда ничего не просила.
– Я подумаю, – сказала я, понимая, что это единственный способ закончить разговор сейчас.
– Думай-думай, – мама хмыкнула. – А мы пока к нотариусу сходим. Всё равно своё заберём.
Они положили трубку. Я осталась стоять в прихожей, глядя на свои руки. Ладони были холодные.
Вечером того же дня я сидела на папином диване с чашкой чая и смотрела на его фотографию. Он улыбался той самой улыбкой – немного виноватой, немного усталой. «Ленок, – говорил он мне в последние месяцы, – ты только не дай им себя в обиду. Я всё для тебя сделал».
Я тогда кивала, не понимая, о чём он. Думала, просто старость, переживает.
На следующий день я пошла к нотариусу. Просто так, чтобы ещё раз услышать.
– Елена Викторовна, – нотариус посмотрела на меня поверх очков, – завещание составлено абсолютно корректно. Ваш отец был в здравом уме и твёрдой памяти. Всё заверено. Оспорить его практически невозможно.
– А если они подадут в суд? – спросила я.
– Пусть подают, – она пожала плечами. – Суд будет на вашей стороне.
Я вышла от неё с ощущением, что держу в руках что-то очень хрупкое и очень важное.
