– Людмила Петровна, о какой доле вы говорите? – медленно произнесла я, чувствуя, как ладонь становится влажной.
Повисла пауза. Та самая, когда человек понимает, что сказал лишнее, но отступать уже поздно.
– Ну как о какой? – свекровь чуть понизила тон, но в нём всё равно звенела сталь. – Квартира большая, трёхкомнатная, в центре. Я же знаю, сколько сейчас стоит такое жильё. Ты одна наследница, значит, всё тебе. А мы с Сашей столько лет вам помогали – и с ремонтом, и с продуктами, и с ребёнком сидели, когда ты на работу бегала. Это нормально – поделиться с семьёй.
Я опустилась на табуретку в кухне. За окном моросил ноябрьский дождь, и капли тихо стучали по подоконнику, словно пытались меня разбудить. Помогали? Да, бывало, привозили картошку с дачи, когда у нас совсем туго было. Один раз, года три назад, дали десять тысяч на школьную форму. И всё. А теперь это вдруг превратилось в «столько лет помогали».
– Людмила Петровна, – я старалась говорить ровно, хотя внутри всё кипело, – квартира принадлежала моим родителям. Я её унаследовала. По закону. По завещанию. Там всё чётко прописано: единственная наследница – я.
– Закон законом, – отмахнулась она, будто я сказала какую-то ерунду, – а совесть совестью. Мы же одна семья. Саша – твой муж, мой сын. Значит, всё общее. Я уже и прикинула: если продать за двенадцать миллионов, то каждому по три – тебе, нам и детям на будущее. Справедливо же?
Справедливо. Слово повисло в воздухе, как тяжёлый запах старых духов, которые она всегда лила не жалея.
Я вспомнила, как в прошлом году, когда мама умерла, свекровь приезжала «помочь с похоронами». Помощь заключалась в том, что она три часа сидела на кухне и рассказывала соседкам, какая я плохая дочь – не приезжала чаще, не лечила маму дорогущими лекарствами, не перевезла её к себе. А потом, когда я рыдала в ванной, тихо спрашивала у Саши: «А квартира-то кому достанется?»
Тогда я не придала значения. Подумала – человек в возрасте, переживает, что мы с детьми в съёмной живём.
Оказывается, всё было не просто так.
– Я ещё не продала квартиру, – сказала я, стараясь выиграть время.
– Ну и правильно, – оживилась Людмила Петровна. – Без меня не продавай. Я уже нашла риелтора, знакомая посоветовала, честный мужик, без обмана. Комиссию маленькую берёт. Завтра заедем, посмотрим документы, оценку сделаем.
– Завтра я не могу, – быстро ответила я.
– Тогда в пятницу. Я Сашу предупрежу, он с работы отпросится.
– Подождите, – я почувствовала, как голос начинает дрожать. – Я вообще не собиралась продавать. Пока. Может, никогда. Это последнее, что осталось от родителей. Там каждая вещь… каждая фотография…
– Ой, Леночка, не начинай, – перебила она с лёгким раздражением. – Фотографии можно и в альбом сложить. А деньги – они живые. Детям на образование, на машину Саше, мне на операцию – колени совсем плохи стали. Я же не просто так прошу. Это справедливо.
Справедливо. Опять это слово.
Я положила трубку, когда она ещё что-то говорила про «семейный совет» и «чтобы без обид». Руки дрожали. В голове крутилась одна мысль: она уже всё решила. За меня. За нас. Как будто моя жизнь – это продолжение её жизни, а мои родители были просто временным хранилищем денег, которые по праву принадлежат ей.
Саша пришёл поздно, как всегда, в последние месяцы – проект горит, дедлайны, начальник-идиот. Я встретила его на кухне, поставила ужин, налила чай. Он ел молча, уставший, с тёмными кругами под глазами.
– Саша, – начала я осторожно, – твоя мама звонила.
Он поднял голову, жуя.
– Ну и что? Опять про дачу?
– Нет. Про квартиру моих родителей.
Он замер с вилкой в руке.
– Говорит, что ждёт свою долю. Что вы столько лет нам помогали, и теперь это справедливо поделить деньги от продажи.
Саша отложил вилку. Посмотрел на меня долгим взглядом.
– Лен, ты же знаешь маму. Она… эмоциональная. Просто хочет помочь.
– Помочь? – я почувствовала, как голос повышается. – Она уже риелтора нашла. И оценку хочет сделать. Без меня.
Он вздохнул, потёр виски.
– Я поговорю с ней. Объясню, что это твоя квартира, твоё решение.
– А ты уверен, что она поймёт? – спросила я тихо.
Саша молчал. Долго. Потом встал, подошёл, обнял меня сзади.
– Конечно поймёт. Мы же семья.
Семья. Ещё одно слово, которое в последнее время звучало как приговор.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок, вспоминая, как мама в последние дни держала меня за руку и шептала: «Леночка, квартира твоя. Только твоя. Не отдавай никому. Это всё, что я могу тебе оставить».
