Я почувствовала, как внутри всё переворачивается. Значит, ещё тогда. Ещё тогда она всё просчитывала.
На следующий день Людмила Петровна приехала сама. Без звонка. С коробкой пирожных и лицом страдающей матери.
– Леночка, – начала она с порога, не разуваясь, – давай по-хорошему. Я же не враг вам. Вот, пирожные детям привезла. Сашенька, иди сюда.
Саша вышел из комнаты, растерянный.
– Мам, мы же договорились по телефону…
– По телефону много чего говорят, – она отмахнулась и прошла на кухню, как к себе домой. – Садитесь. Разговор серьёзный.
Мы сели. Она поставила коробку на стол, открыла – пахнуло ванилью и чем-то приторно-сладким.
– Я всю ночь не спала, – начала она, глядя мне прямо в глаза. – Думала. И поняла: ты меня не уважаешь. Считаешь, что я тебе чужая. Но я тебе не чужая, Леночка. Я тебе мать вторая. И я знаю, что твоя мама, царствие ей небесное, хотела бы, чтобы ты с нами делилась. Она же добрая была.
Я сжала кулаки под столом.
– Не надо говорить за мою маму.
– А кто будет говорить? – она подняла брови. – Ты? Ты её в последние годы почти не навещала. А я на похоронах была, цветы несла, соседям помогала…
– Вы на похоронах у соседок чай пили и цену квартиры выясняли, – сказала я тихо.
Саша вздрогнул. Людмила Петровна на секунду потеряла дар речи.
– Это кто тебе такое наплёл? – наконец выдавила она.
– Никто не плёл. Я слышала.
Она повернулась к сыну.
– Сашенька, ты слышишь, что она говорит твоей матери?
Саша открыл рот, закрыл, снова открыл.
– Мам, хватит. Правда хватит.
– Ага, значит, теперь и ты против меня, – она встала, театрально прижала руку к груди. – Ладно. Я уйду. Но запомните: кровь невода. И совесть у вас когда-нибудь проснётся.
Она вышла, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Мы с Сашей сидели молча. Долго.
– Лен, – наконец сказал он, – я завтра к ней поеду. Разберусь.
– Разберись, – кивнула я. – Только теперь я тоже буду разбираться.
Вечером я поехала в родительскую квартиру. Давно не была – боялась. Открыла дверь, и пахнуло пылью и старым деревом. Всё на месте: мамины фикусы на подоконнике, папин письменный стол, мои детские рисунки на стене.
Я прошла в спальню, открыла шкаф – там висело мамино последнее платье, то самое, синее, в котором она любила встречать гостей. На полке лежала папка с документами. Я взяла её, просто так, чтобы руки чем-то занять.
Внутри – не только свидетельство о собственности и завещание. Ещё один конверт. Толстый. С надписью маминым почерком: «Лене. Открыть, когда будет совсем тяжело».
Я села на пол и открыла.
Там были деньги. Пачками. Старые, ещё дореформенные, и новые. И письмо.
«Доченька моя родная.
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Эти деньги мы с папой копили всю жизнь. На чёрный день. На твой чёрный день. Здесь три миллиона рублей. Не новые, но настоящие. Мы их под матрасом хранили, в банке не доверяли.
Не отдавай их никому. Ни мужу, ни его родным. Это твои. Только твои. Ты у нас одна.
Если свекровь будет давить – не отдавай. Она всегда на чужое зарилась. Я видела, как она на свадьбе в серванте моём рылась. Прости, что не сказала раньше.
Я сидела на полу и плакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Три миллиона. Мама знала. Всё знала.
А потом я нашла ещё одну бумагу – дарственную. На меня. От родителей. Ещё при жизни. Оформленную у нотариуса пять лет назад. Когда мама впервые в больницу попала.
Значит, квартира не просто по наследству. Она была моей ещё при их жизни.
– Саш, приезжай. Срочно. И маму свою захвати. Разговор будет один на всех.
Он приехал через час. Один. Бледный.
– Маму не нашёл, – сказал он. – Она телефон не берёт.
– Ничего, – ответила я, показывая ему дарственную и письмо. – Подождём. Она ведь за деньгами придёт. Обязательно придёт.
И она пришла. На следующий день. С чемоданом.
– Я к вам пожить, – объявила с порога. – Свою квартиру сдала. На полгода вперёд. Деньги нужны были срочно – лечение, анализы. Так что теперь будем вместе жить, пока квартиру твоих родителей не продашь. А потом всем хватит.
Я посмотрела на неё. Спокойно. Без злости. Просто посмотрела.
– Людмила Петровна, – сказала я, – садитесь. У меня для вас две новости. Одна плохая. И одна очень плохая.
Она замерла с чемоданом в руках.
И тут я поняла: сейчас всё кончится. Или только начнётся по-настоящему…
– Людмила Петровна, проходите, – сказала я спокойно, отступая в сторону. – Чемодан оставьте в коридоре, всё равно он вам скоро понадобится обратно.
