В трубке грохотала музыка. Пьяный голос сына пробивался сквозь басы:
— Пап? Ты чего звонишь? Мы заняты.
— Кто «мы»? — похолодел Виктор.
— Мы с Леной. Слушай, не грузи. У нас тут вечеринка. Твой мелкий вечно болеет, ничего с ним не будет. Ты хотел молодую жену — вот она, отдыхает. Имеет право. А я её поддерживаю.
— Дима, брат умирает! — заорал Виктор в трубку.
— Не драматизируй, папа. Это твои проблемы. Ты нас всех построил, теперь сам разгребай. И кстати, денег больше не проси, ты и так на нас экономишь.
Виктор медленно опустил руку с телефоном. В этот момент он понял всё. Вся картина сложилась в единый пазл. Смешки за спиной, исчезающие деньги, холодность жены, наглость сына.
Они не просто предали его. Они использовали его как ресурс, а теперь, когда возникли проблемы, выбросили, как он когда-то выбросил Ирину.
Всю ночь он сидел на жесткой кушетке в больничном коридоре. Он молился. Впервые в жизни молился не о сделке, не о прибыли, а о жизни маленького существа, которое оказалось никому не нужным, кроме него, старого дурака.
Под утро к нему подошел врач.
— Кризис миновал. Мальчик сильный. Выкарабкается. Но ему нужен уход, покой и… нормальная семья.
«Нормальная семья», — горько усмехнулся Виктор.
Когда он вернулся домой через три дня с Максимом на руках, квартира была полупустой. Лена исчезла. Исчезли её вещи, драгоценности, которые он дарил. Исчезла наличность из сейфа.
А на столе лежал конверт. Внутри — заявление на развод и отказ от прав на ребенка. И короткая приписка от Дмитрия, отправленная в мессенджер:
«Пап, мы с Леной решили, что нам лучше вместе. Мы улетаем на Бали. Не ищи. Ты сам учил: в бизнесе и в любви выживает сильнейший. Спасибо за стартовый капитал. С Максимом ты справишься, ты же опытный».
Виктор сел на пол прямо в прихожей, прижимая к себе сына. Он выл. Выл от боли, от предательства, от осознания того чудовища, которое он сам вырастил. Он вспомнил слова Ирины: «Больнее всего — равнодушие сына». Теперь он знал, что это такое. Это когда твой ребенок, твоя плоть и кровь, перешагивает через тебя и твоего беспомощного малыша ради удовольствия.
Он остался один. С разрушенным бизнесом, долгами, младенцем на руках и выжженной душой.
Год пролетел незаметно. Для Ирины он стал годом возрождения. Удивительно, но когда исчезла необходимость обслуживать двух взрослых мужчин, у неё появилось время и силы на себя.
Она вспомнила, что когда-то прекрасно знала математику. Начала с того, что помогла соседскому мальчишке подтянуть алгебру. Потом сработало сарафанное радио. Через полгода у Ирины Сергеевны уже была очередь из учеников.
Она больше не работала уборщицей. Она достойно зарабатывала репетиторством. В её маленькой квартирке было уютно: пахло пирогами, на окнах цвели фиалки, а по вечерам она читала книги, о которых мечтала годами.
Она почти забыла их. Почти. Материнское сердце невозможно выключить тумблером, оно болело где-то в глубине, но эта боль стала привычной, фоновой.
Звонок в дверь раздался поздним ноябрьским вечером. За окном хлестал дождь со снегом, погода была мерзкая, под стать настроению гостя.
Ирина открыла дверь и отшатнулась.
На пороге стоял Дмитрий. Но это был не тот лощеный красавец, что год назад. Он был худой, небритый, в какой-то легкой ветровке не по сезону. Глаза бегали, руки тряслись.
— Мам… Привет. Пустишь?
Ирина молча отошла в сторону.
Он прошел на кухню, не разуваясь, сел за стол, обхватив голову руками.
— Жрать есть что-нибудь? — спросил он грубо, но в голосе слышались слезы.
Ирина поставила перед ним тарелку с супом и хлеб. Он ел жадно, роняя крошки, давясь. Она смотрела на него и пыталась найти в себе любовь. Но нашла только жалость. Жалость к жалкому, сломленному человеку.
— Что случилось? — спросила она сухо. — Где Бали? Где Лена? Где «новая схема»?
Дмитрий швырнул ложку на стол.
— Кинула она меня! Твоя Лена — тварь! Мы прожили там полгода, деньги кончились. Я думал, она меня любит, а она нашла себе какого-то австралийца-серфера при деньгах. И выставила меня. Просто выставила вещи за порог бунгало! Я еле на билет наскреб, занимал у всех подряд. Вернулся, пошел к отцу…
Он злобно усмехнулся.
— А этот старый маразматик даже дверь не открыл. Сказал через домофон: «У меня нет старшего сына. Умер». Представляешь? Я к нему, а он… Мам, мне жить негде. Коллекторы звонят, я кредитов набрал, чтобы вернуться. Можно я у тебя поживу? Ну, пока на ноги встану. Ты же мать. Ты должна понять. Я ошибся, с кем не бывает.
Ирина смотрела на него и видела не раскаяние. Она видела страх и желание снова присосаться к источнику тепла. Он не спросил, как она жила этот год. Не извинился. Он пришел требовать то, что считал своим по праву рождения — её ресурс.
— Должна? — тихо переспросила Ирина. — Помнишь, Дима, ты сказал: «Мама, ты не нужна, ты выполнила свою функцию»?
