— Слушай, тут такое дело… Полный треш. В общем, мы вчера немного перебрали… Артем ванну набирал и уснул. Мы залили соседей снизу. Там паркет вздулся, у них ремонт евро. Они орут, ломятся в дверь, грозят полицией и судом. Срочно нужны деньги, у меня на карте пусто, Артем вообще без копейки. Переведи тысяч пятьдесят, а лучше сто. У тебя же есть «гробовые» на счете, я знаю!
У меня перехватило дыхание. Она не спрашивала, как я пережила ночь в -20 в неотапливаемом доме. Ей было плевать, жива я или нет. Ей нужны были деньги. Мои сбережения, которые я откладывала пять лет, отказывая себе в лишнем куске колбасы.
— Катя… — начала я.
— Мам, ну не тяни! Это срочно! И вообще, когда ты приедешь? Тут убрать надо, мы посуду побили немного, ковер вином залили. Я сама не справлюсь, у меня маникюр, я ноготь сломала! Давай быстрее на электричку!
Я подняла глаза на Михаила. Он перестал печатать и смотрел на меня в упор. В его взгляде не было жалости. Там было ожидание. Он ждал, есть ли у меня хоть капля самоуважения. Он словно спрашивал без слов: «Ты человек или коврик для ног?».
И вдруг внутри меня что-то щелкнуло. Словно лопнула пружина, которая была сжата двадцать лет. Страх исчез. На его место пришла холодная, ясная ярость.
— Катя, — мой голос окреп, стал жестким, каким я сама его никогда не слышала. — Денег я не переведу.
— Что?! Ты с ума сошла? — Катя поперхнулась от неожиданности. — Они же в суд подадут! Это твоя квартира, ты собственник, ты и будешь отвечать!
— Вот именно, — сказала я, чеканя каждое слово. — Это моя квартира. И я в ней хозяйка. А не ты.
— Мам, ты чего? Замерзла там, что ли, мозги отморозила? — в голосе дочери появилось искреннее недоумение, смешанное с испугом.
— Да, Катя. Я чуть не замерзла насмерть. В доме не было света, не было дров, не было газа. Если бы не сосед, ты бы сейчас не деньги у меня клянчила, а готовилась к похоронам. Хотя, зная тебя, ты бы больше расстроилась из-за расходов на гроб, чем из-за матери.
В трубке повисла звенящая тишина. Слышно было только чье-то тяжелое дыхание.
— Собирай вещи, Катя, — твердо сказала я. — И свои, и своего Артема, и всей вашей пьяной компании. Чтобы к вечеру духу вашего в моей квартире не было. Я возвращаюсь. И замки я сменю сегодня же.
— Ты… Ты меня выгоняешь?! Родную дочь?! На улицу?! — взвизгнула она, переходя на ультразвук.
— Приемную, Катя. Которую я любила больше жизни, а ты меня выставила на мороз, как шелудивую собаку. Разговор окончен.
Я сбросила вызов. И, подумав секунду, выключила телефон совсем.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Михаил медленно отпил кофе, поставил кружку на стол.
— Молодец, — сказал он просто. — Уважаю. Сильно.
Он встал, подошел к вешалке и снял ключи от машины.
— Поехали, Сергеевна. Отвезу тебя в город. Негоже победительнице на электричке трястись. Помогу разобраться с соседями и замки поменять. У меня руки откуда надо растут, не только по клавишам стучать умею. И с соседями поговорю. Со мной обычно быстро договариваются.
Мы ехали в его большом теплом внедорожнике. Джек сидел на заднем сиденье и дышал мне в затылок теплым, влажным дыханием. Я смотрела на заснеженный лес, пролетающий за окном, на ту самую дорогу смерти, по которой шла вчера, и чувствовала странную, звенящую легкость. Словно тяжелый могильный камень, который я тащила на плечах двадцать лет, наконец-то свалился.
Когда мы вошли в квартиру, там царил хаос. Разбросанные бутылки, пятна пиццы на обоях, лужа красного вина на ковре, запах перегара и какой-то сладковатый дым. Кати и ее друзей уже не было — видимо, испугалась моего тона. Или побоялась встречи с полицией из-за соседей. На столе лежала записка: «Я тебя ненавижу. Ты мне больше не мать».
Я скомкала листок и бросила его в мусорное ведро. Боли не было. Было только облегчение.
Михаил брезгливо осмотрелся, перешагнув через разбитую тарелку.
— Да уж, веселилась молодежь… Мамаево побоище. Ничего, Галя, глаза боятся, а руки делают. Уберем.
Он сдержал слово. Он спустился к соседям. Я не знаю, что он им сказал, но вернулся он через десять минут с распиской, что претензий они не имеют, при условии, что я оплачу только материалы для ремонта потолка. Его внушительный вид, шрам и спокойная уверенность подействовали магически.
Весь день мы мыли, чистили, выносили мусор. Он починил дверцу шкафа, которую вырвали «гости», сменил личинку замка.
Вечером, когда квартира была более-менее приведена в божеский вид и проветрена, мы сидели на моей кухне. Я заварила чай — тот самый, с травами, рецепт которого он мне подсказал.
— Спасибо тебе, Миша, — я впервые посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Не знаю, как бы я… Ты мне не просто жизнь спас. Ты мне душу спас.
— Брось, — отмахнулся он, но я заметила, как порозовели его уши. — Знаешь что, Галина?
— Скучно мне одному в том доме. И Джеку скучно. А ты борщ варить умеешь? Настоящий, с пампушками?
— Умею, — улыбнулась я. — Самый лучший в мире.
— Вот и отлично. Приезжай на выходные. Уже как гостья, а не как беженка. Дрова есть, свет я починю, генератор поставлю на всякий случай. Баню истопим. Поговорим. А то я одичал там совсем с волками.
Он уехал, оставив мне свой номер телефона и ощущение надежды, теплой и живой, как огонек свечи.
Прошла неделя. Катя пыталась звонить с чужих номеров, писала слезные сообщения в соцсетях, потом угрозы, что подаст в суд на раздел имущества (хотя прав у неё не было никаких), потом снова мольбы. Я не отвечала. Я знала, что ей нужно время. Много времени, чтобы понять: халява кончилась. Жизнь — жестокий учитель, но, может быть, она научит её тому, чему не смогла научить я своей слепой, удушающей любовью.
А в пятницу вечером я стояла у окна, накрасив губы помадой, которую не доставала года три, и ждала. К подъезду подъехал черный, запорошенный снегом внедорожник. Из него вышел огромный мужчина, поправил смешную шапку с помпоном и помахал мне рукой.
Я взяла сумку. В этот раз я уезжала сама. Не в холод и неизвестность, а туда, где меня ждали. Туда, где были тепло, защита и человек, который увидел во мне не старую мать и не удобную прислугу, а интересную, красивую женщину.
Судьба иногда бьет нас очень больно, вышвыривая на мороз в одних тапочках. Но, может быть, только так мы способны наконец очнуться, открыть глаза и найти тех, кто действительно готов нас согреть.
