Я осталась одна. В абсолютной темноте. В выстуженном доме.
Дрожащими руками я нашарила на кухонной полке коробок спичек. Зажгла одну — огонек жалко задрожал и погас. Со второй попытки мне удалось зажечь свечу, огарок которой остался с лета. Слабый свет выхватил из темноты убогость обстановки: старый диван, стол с клеенкой, холодную печь-буржуйку.
Я кинулась к газовой плитке, надеясь вскипятить воду. Повернула вентиль, чиркнула спичкой. Тишина. Баллон оказался пуст. Мы же выработали газ еще в сентябре, когда закрывали сезон, и Катя обещала привезти новый весной…
Паника накрыла меня с головой. Я села на ледяной диван, поджав ноги. Зубы стучали так, что отдавалось болью в висках. Я натянула на себя все кофты, что были в сумке, поверх пуховика накинула старое ватное одеяло, которое пахло мышами и плесенью.
— Господи, за что? — прошептала я в темноту, и облачко пара вырвалось изо рта. — Я же всю душу ей отдала. Я же жила ради неё.
Холод проникал в кости, впивался в суставы. Постепенно неконтролируемая дрожь стала утихать, сменяясь странной, вязкой сонливостью. Я знала, что это плохой признак. Это гипотермия. Организм перестает бороться и просто засыпает навсегда. Мне вдруг стало безразлично. Захотелось просто закрыть глаза и уснуть, чтобы не чувствовать этой боли предательства.
«Вот так и находят старух», — вяло, словно со стороны, подумала я. — «Замерзла на собственной даче, пока дочь праздновала день рождения».
Я уже почти провалилась в черное небытие, когда сквозь вату в ушах услышала звук. Скрип снега. Тяжелые, уверенные шаги. А потом — глухое, утробное рычание совсем рядом, за тонкой стеной щитового домика.
В дверь гулко, мощно ударили кулаком. Дом содрогнулся.
— Эй! Есть кто живой? Открывай!
Голос был грубым, хриплым, требовательным. Я сжалась в комок под одеялом, сердце забилось где-то в горле перепуганной птицей. Только этого не хватало. Грабители? Бомжи, ищущие ночлег? Или тот самый «бандит», про которого шептались все бабульки в нашем поселке?
Соседа справа, чей участок граничил с нашим, звали Михаил. Он купил заброшенный дом три года назад. Огромный, угрюмый мужик, всегда в капюшоне. Лицо его пересекал страшный шрам. Он никогда не здоровался первым, завел огромную собаку, похожую на волка, и обнес участок двухметровым сплошным забором. Соседка Нина Петровна, главная сплетница СНТ, клялась и божилась, что он «сиделый», что он бывший киллер, который скрывается здесь от подельников. «Глаза у него, Галя, волчьи, пустые. Убьет и не заметит», — говорила она.
— Я вижу, что вы там! Свеча горела в окне, а теперь темно! — снова раздался рык, и дверь сотряслась от нового удара. — Открывайте, иначе выломаю к чертовой матери!
Я не могла пошевелиться. Язык примерз к небу. Страх сковал все тело.
Дверь, хлипкая, деревянная, треснула. Старый замок не выдержал натиска. В проеме возникла огромная темная фигура с мощным фонарем, свет которого резанул мне по привыкшим к темноте глазам. Рядом с фигурой стоял зверь, скаля белые клыки и глухо ворча.
— Ну ни хрена себе, — выдохнул «бандит», направляя луч света на меня. — Соседка… Ты что, умереть тут решила? Суицид, что ли?
Луч фонаря метался по комнате, выхватывая из темноты мои посиневшие губы, пар изо рта, убогость обстановки и потухшую свечу. Собака, вопреки моим страхам, не бросилась на меня рвать горло, а лишь перестала рычать, сделала шаг вперед, принюхалась и села у ног хозяина, внимательно глядя на меня умными карими глазами.
— Я… я… — попыталась сказать я, но челюсть свело судорогой. Вместо слов вырвался жалкий хрип.
Михаил шагнул ко мне. Вблизи он казался еще огромнее, просто гора мышц в зимнем камуфляже. На нем был тулуп нараспашку, а на голове — смешная вязаная шапка с помпоном, которая совершенно не вязалась с его образом уголовника. Но шрам — багровый рубец, идущий от виска к подбородку, — действительно был жутким.
— Встать можешь? — спросил он отрывисто, без всяких церемоний. Он стянул перчатку и приложил огромную горячую ладонь к моей щеке. — Ледяная вся… Дела…
Я попыталась кивнуть, спустить ноги с дивана, но тело меня предало. Ноги были ватными, словно чужими, колени подогнулись. Я качнулась и начала заваливаться на бок, прямо на грязный пол.
Он подхватил меня легко, как пушинку. Одной рукой сгреб вонючее ватное одеяло, в которое я была завернута, другой прижал к себе. От его тулупа пахло дымом, крепким табаком, псиной и почему-то хвоей. Запахи жизни.
— Джек, рядом! — скомандовал он псу. — Пошли домой. Здесь склеп, а не дом. Еще полчаса — и воспаление легких тебе обеспечено, мать.
Он вынес меня из дома, ногой прикрыв сломанную дверь. Ветер снова ударил в лицо, но теперь мне было не так страшно. Я уткнулась носом в жесткий воротник его тулупа.
— Держись, Сергеевна, тут недалеко, — бурчал он на ходу, легко шагая по сугробам, где я проваливалась по колено.
Я даже не сопротивлялась. Сил не было. Только одна мысль билась в гаснущем сознании: «Пусть он бандит, пусть убьет. Зато перед смертью тепло будет».
Мы зашли на его участок. Здесь, за высоким забором, ветра почти не было. Дорожки были идеально расчищены. Его дом — добротный сруб из толстых бревен — светился окнами, обещая уют.
Внутри было жарко. Настоящая, живая жара от большой русской печи. Он опустил меня на широкий кожаный диван, накрытый шкурой, и тут же, встав на колени, начал стаскивать с меня промерзшие сапоги.
— Сейчас, сейчас… — бормотал он, совсем не страшным голосом. — Нельзя так, мать. Нельзя… Джек, не лезь, дай ей подышать.
Пес, оказавшийся огромной немецкой овчаркой, тыкался мокрым носом мне в ладонь и тихо поскуливал, словно жалел.
Михаил суетился быстро и профессионально. Он принес таз с теплой (не горячей, чтобы не было шока!) водой, начал растирать мне ступни жестким полотенцем. Было больно, кожу кололо тысячей иголок, кровь начала возвращаться в конечности, принося пульсирующую боль. Но вместе с болью возвращалась жизнь.
— Выпей, — он протянул мне большую глиняную кружку, от которой шел пар.
— Спирт? — прошептала я сиплыми губами.
— Чай. Травы алтайские, мед и лимон. И капля коньяка для расширения сосудов. Пей давай, до дна.
