Горячая жидкость обожгла горло, провалилась внутрь и растеклась благодатным теплом по животу. Меня начало трясти крупной дрожью — отходил стресс. Слезы, которые замерзали на улице, теперь прорвались плотиной. Я заплакала навзрыд, громко, воя, как раненый зверь. Я оплакивала не холод, я оплакивала свою жизнь, свою любовь к дочери, свою глупость.
Я не стеснялась этого чужого, страшного мужчину. Мне было все равно.
Он не стал меня «успокаивать» глупыми фразами типа «все будет хорошо». Он просто сел рядом на табурет, достал пачку сигарет, покрутил в руках, но закуривать не стал, уважая гостью.
— Ну, проревись. Это полезно. Со слезами токсины выходят, — сказал он спокойно.
Когда истерика перешла в тихие всхлипывания, я смогла осмотреться. Дом «бандита» внутри оказался удивительно уютным и чистым. Стены обшиты свежим деревом, на полу домотканые ковры, на полках — книги. Много книг, от классики до технической литературы. И никаких следов преступной жизни — ни оружия, ни мешков с награбленным. На большом дубовом столе стоял мощный ноутбук с тремя мониторами, на которых бежали какие-то коды, и недопитая чашка кофе.
— Спасибо вам, — голос мой был хриплым, чужим. — Вы мне жизнь спасли. Я думала, всё… конец.
— Я свет увидел в окне, — сказал Михаил, глядя в сторону. — Мельком. А потом он погас. Думаю, странно. Зимой на вашу дачу никто не ездит. А потом Джек забеспокоился, к забору побежал, выть начал. Животные, они беду чуют лучше нас. Понял я — неладное там.
Он посмотрел на меня своим тяжелым взглядом из-под кустистых, седеющих бровей. Шрам на щеке дернулся при свете лампы.
— А теперь рассказывай, Галина… Отчество забыл, прости.
— Галина Сергеевна. Какого лешего тебя понесло на дачу в ночь, в минус двадцать пять? У тебя же квартира в городе, хорошая, теплая. Я помню, видел, как вы с дочкой приезжали летом. Где она, кстати? Эта фифа твоя? Почему мать одну отпустила в такую глушь?
Я опустила глаза. Стыд жег меня сильнее, чем недавний мороз. Как признаться чужому человеку, что родная дочь вышвырнула тебя, как старую мебель, мешающую веселью? Это было равносильно признанию в собственной никчемности как матери.
— Она… у неё дела. Праздник. День рождения, — промямлила я, теребя край пледа. — А я… я решила воздухом подышать.
— Воздухом? — хмыкнул Михаил, и в его голосе звякнул металл. — С сумкой вещей? В доме без света, дров и газа? Не ври мне, Сергеевна. Я людей насквозь вижу, работа такая была. Выгнала она тебя?
Я молчала. Но мое молчание было красноречивее любых слов. Я лишь ниже опустила голову, чувствуя, как горят уши.
Михаил выругался. Грязно, витиевато, но почему-то не обидно, а с сочувствием. Он встал, прошелся по комнате, напоминая медведя в клетке.
— Вот же… поколение, — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Потребители. Я свою мать на руках носил, пока она жива была. Пылинки сдувал. А тут… Квартира на кого записана?
— На меня, — тихо ответила я. — Но я Кате обещала дарственную написать к весне. Она говорит, ей уверенность в будущем нужна.
— Дура ты, Сергеевна, — беззлобно, но твердо сказал он. — Уж прости за прямоту. Напишешь — и окажешься в доме престарелых. В лучшем случае. А в худшем — вот здесь, в сугробе, только уже никто не придет.
Он подошел к плите, где на чугунной сковороде шкварчало мясо с картошкой. Аромат поплыл по комнате такой, что у меня скрутило желудок.
— Ладно. Утро вечера мудренее. Поешь сейчас. Картошка с салом, мужская еда, но сил прибавит. И спать. Диван я тебе постелил. Сам на печи лягу, мне привычнее, спина болит к погоде.
Мы ели в тишине. Оказалось, что «нелюдимый бандит» готовит божественно. Картошка была с хрустящей корочкой, с чесноком и укропом.
— А почему вас в поселке боятся? — решилась спросить я, когда сытость и тепло сделали меня смелее. — Нина Петровна говорит, вы в тюрьме сидели.
Михаил усмехнулся. Улыбка у него оказалась кривая из-за шрама, но глаза — серые, глубокие — вдруг стали добрыми, с хитринкой.
— Нина Петровна твоя — радио местное, только с помехами. Людям скучно, Галя. Им сказки нужны, страшилки. Я в аварии был пять лет назад. Лобовое столкновение. Жену и сына тогда потерял… Насмерть. А меня врачи по кускам собрали. Лицо вот… — он провел рукой по шраму. — После этого жить в городе не смог. Всё напоминало. Продал бизнес, сеть автосервисов у меня была, купил этот участок, дом построил своими руками. Работаю удаленно, программирование освоил, безопасность сетей тестирую. А то, что нелюдимый… Так не с кем мне тут лясы точить. О чем? О рассаде? Мне тошно от пустых разговоров.
Мне стало нестерпимо стыдно за то, что я тоже верила сплетням. Перед мной сидел глубоко несчастный, одинокий человек, переживший трагедию, которая сломала бы многих. А он не сломался. Сохранил человечность. И меня, глупую старуху, спас.
— Простите, Миша, — тихо сказала я.
— Да Бог с ними, — махнул он рукой. — Ешь давай.
Ночью я долго не могла уснуть, глядя на отсветы огня из приоткрытой дверцы печи. Я слушала, как потрескивают дрова, как сопит во сне огромный пес у порога, охраняя наш покой. Мне было тепло. Впервые за долгое время мне было спокойно рядом с мужчиной. Я чувствовала себя не прислугой, не «помехой», а человеком, о котором заботятся.
Утро ворвалось в комнату ярким зимним солнцем и запахом кофе.
Я открыла глаза, не сразу поняв, где нахожусь. Бревенчатые стены, шкура медведя на стене (настоящая?), тиканье старинных часов. Михаил сидел за столом, уже побритый, в чистой рубашке, и что-то быстро печатал на ноутбуке.
Мой телефон, который Михаил поставил на зарядку, лежал рядом с ним. И вдруг он ожил. Завибрировал, наполнив комнату резким звуком рингтона.
Михаил глянул на экран.
— «Доченька» звонит, — констатировал он. — Десятый раз за утро. Я звук выключил, чтоб тебя не будить. Бери, Галина Сергеевна. Пора взрослеть. Только включи громкую связь. Я хочу это слышать.
Я взяла телефон. Руки снова предательски затряслись. Страх перед дочерью, привычка угождать ей, были вбиты в меня годами.
— Мам! Ты почему трубку не берешь?! — голос Кати был визгливым, с истеричными нотками. Никакого «как ты там», «жива ли», «прости». Сразу атака. — Я тебе звоню уже полчаса! Я с ума тут схожу!
— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
