— Екатерина, ты ведь сама всё прекрасно понимаешь. У нас всего одна комната, — произнёс он наконец низким, усталым голосом. — Куда мы втиснемся втроём? Мы же начнём друг через друга переступать. А мне после смены нужно хотя бы несколько часов нормально поспать.
Я сразу принялась его убеждать. Говорила, что это ненадолго, максимум на несколько недель, ну от силы на месяц. Уверяла, что мама человек деликатный, лишнего себе не позволит, в нашу жизнь вмешиваться не станет. Антон, который всегда старался меня беречь и редко отказывал, долго смотрел в сторону, потом тяжело выдохнул и всё-таки согласился.
Чтобы Светлане Павловне было удобнее, мы уступили ей нашу большую кровать в комнате. Антон, как он сам сказал, «переживёт», и перебрался ночевать на кухню. Там стоял старенький узкий диванчик, давно продавленный посередине. Для мужа с его ростом почти под метр девяносто это было настоящим мучением: ноги не помещались, спина затекала, повернуться было невозможно.
Каждое утро он поднимался с красными, воспалёнными глазами, потирал шею, морщился от боли в пояснице, но молчал. Ради меня терпел и ни разу не позволил себе сказать матери хоть слово недовольства.
Поначалу всё действительно выглядело терпимо. Мама старалась показать, что от неё есть польза: к нашему приходу ужин уже стоял на плите, полы блестели, посуда была перемыта. Но день за днём я начала ощущать, как в квартире сгущается какая-то тяжёлая, неприятная атмосфера, будто воздуха становилось всё меньше.
Светлана Павловна вдруг завела привычку разговаривать со мной «по душам». Выбирала она для этого исключительно моменты, когда Антона не было дома. Всё подавалось мягко, будто из чистой материнской заботы, но после таких бесед у меня внутри оставался неприятный осадок.
— Катенька, он у тебя опять на подработке? — вздыхала мама, наливая мне чай. — С утра до ночи пропадает, а толку? Денег больше не становится, жизнь лучше не становится. Ты бы, дочка, уже сняла эти розовые очки. Мужчина молодой, здоровый, сил полно, а желания выбиться в люди я в нём не вижу. Так и будет всю жизнь на своём заводе считать копейки.
Потом она обязательно приводила пример какой-нибудь знакомой:
— У одной моей приятельницы зятю всего тридцать два, а он уже своё дело открыл, жену дважды в год к морю возит. А ты у меня умница, красавица, с образованием, и вынуждена ютиться в этой клетушке, на всём себе отказывать. Мне больно смотреть, как ты живёшь, правда больно.
Сначала я отмахивалась, пыталась превратить её слова в шутку или сразу вставала на сторону мужа. Напоминала, что мы не сидим сложа руки, что откладываем на своё жильё, что у нас уже есть неплохие накопления. Но мама только печально качала головой и поджимала губы с таким видом, будто жалеет меня больше всех на свете.
Хуже всего было то, что её постоянные разговоры постепенно начали действовать. Сначала незаметно, по капле, но мамины фразы будто просачивались мне под кожу и меняли взгляд на собственную жизнь. Я не сразу поняла, что стала иначе разговаривать с Антоном.
Он приходил с работы вымотанный и молчал, а меня вдруг начинало раздражать это молчание.
— Тебе что, со мной даже поговорить не о чем? — срывалась я.
Стоило ему забыть вынести мусор или купить хлеб, как я уже вспыхивала:
— Тебя вообще ничего не волнует, кроме твоего дивана!
Антон, конечно, всё замечал. Он видел, что я стала колючей, недовольной, придирчивой по пустякам. Между нами появилась холодная прослойка, и со временем муж просто закрылся в себе. Возвращаясь домой, он старался лишний раз не заходить в комнату, где сидела тёща со своим внимательным, оценивающим взглядом. Молча ужинал на кухне, устраивался на своём неудобном диванчике и отворачивался лицом к стене. В квартире повисло такое напряжение, что его, казалось, можно было потрогать руками.
Примерно тогда я начала замечать и странности в мамином поведении. Телефон она почти не выпускала из рук. Светлана Павловна постоянно кому-то звонила или отвечала на звонки, но делала это так, чтобы никто не слышал: уходила в ванную, прикрывала за собой дверь на кухне, выбирала время, когда Антон был на смене. Если я заходила неожиданно, она тут же обрывала разговор, поспешно прятала телефон в карман халата и натянуто улыбалась.
— Да так, старая знакомая звонила, — торопливо объясняла она, избегая моего взгляда. — Про лекарства болтали, цены сейчас сама знаешь какие.
Правда открылась перед длинными ноябрьскими выходными. Тот вечер я потом вспоминала снова и снова, и каждый раз внутри всё сжималось от той же смеси стыда, злости и боли.
На работе нас отпустили раньше обычного — впереди были несколько свободных дней. Антон ещё утром написал, что задержится: подвернулся срочный заказ, за который обещали хорошо заплатить. Я вышла из офиса в неожиданно приподнятом настроении. Вся моя недавняя раздражительность будто развеялась. Захотелось устроить дома маленький праздник, помириться, посидеть втроём спокойно, без уколов и напряжённых взглядов.
По дороге я зашла в хороший магазин, купила вкусностей, фруктов, взяла бутылку вина. Представляла, как накрою стол, как мы наконец поговорим нормально, по-человечески, без обид и маминых намёков.
К своей двери я подошла тихо, стараясь не шуршать пакетами. Осторожно вставила ключ, медленно повернула его в замке и приоткрыла дверь. В прихожей было темно. Только из-под плотно закрытой кухонной двери тянулась тонкая полоска света. В квартире стояла такая тишина, что я сразу услышала резкий, непривычно жёсткий голос матери: она снова разговаривала по телефону.
Я замерла на пороге, так и не успев объявить, что вернулась домой раньше.