Я уже собиралась стянуть с ног обувь и, как ни в чём не бывало, позвать маму, сообщив, что вернулась раньше. Но в следующую секунду до меня донеслось имя моего старшего брата — Дениса.
Денис всю жизнь был нашей семейной бедой и одновременно маминым кумиром. Ему давно перевалило к тридцати, однако нигде он не мог удержаться даже на несколько месяцев. То ввязывался в какие-то сомнительные проекты, то воображал себя крупным инвестором, то набирал микрокредиты, то связывался с людьми, от которых нормальный человек держался бы как можно дальше.
Мать неизменно бросалась его спасать. Отдавала последнее, закрывала его долги, придумывала ему оправдание за оправданием. «Денис просто ищет своё место, а вокруг одни завистники, вот и мешают!» — повторяла она годами. Я же давно перестала финансировать его очередные аферы, и именно из-за этого у нас с матерью случались самые тяжёлые ссоры.
Я стояла в прихожей, не решаясь даже вдохнуть громче. Голос Светланы Павловны, доносившийся из кухни, был настолько чужим, что по спине пополз холодок. В нём не осталось ничего от той мягкой, деликатной женщины, какой я привыкла её видеть. Это говорила совсем другая мать — сухая, расчётливая, безжалостная.
— Денис, я же просила тебя не звонить мне каждые полчаса! — раздражённо прошипела она. — У меня и так нервы на пределе. А если эта бесхарактерная дура раньше времени заявится и всё услышит? Успокойся. Всё идёт как надо. Я Екатерине каждый день одно и то же в голову вбиваю: что её муженёк никчёмный, что с ним она всю жизнь в нужде просидит. И она уже клюёт! Срывается на него, почти перестала с ним нормально разговаривать. Дай мне ещё пару недель — и она сама вышвырнет его из квартиры вместе с вещами. Развод будет, можешь не сомневаться.
Воздух будто закончился. Пакеты в руках вдруг стали неподъёмными, колени ослабли, а внутри всё сжалось от ледяного ужаса. Я сделала несколько тихих шагов по коридору и приблизилась к кухонной двери почти вплотную.
— Главное было — выдавить Антона из квартиры, — продолжала Светлана Павловна, и я словно видела её кривую усмешку. — Он мужик цепкий, каждую гривну считает, быстро бы понял, к чему я веду. А Екатерина простая, доверчивая, маме верит. Как только они окончательно разойдутся, я её дожму.
Она говорила спокойно, буднично, будто обсуждала список покупок.
— Начну жаловаться на давление, на одиночество, на то, что одной мне нельзя. Убежу, что нам надо жить вместе. Потом заставлю продать её однокомнатную. Возьмём ей какую-нибудь крошечную студию без ремонта где-нибудь на окраине — ей одной и этого хватит. А разницу сразу заберём наличными и оформим на тебя. Ты рассчитаешься с теми уродами, которым должен, может, ещё и на нормальную машину останется. Наконец-то заживёшь как человек.
На кухне на несколько секунд стало тихо. Видимо, Денис что-то отвечал ей в трубку. Потом мать снова заговорила, уже мягче, почти ласково:
— Да куда она от меня денется, сынок? Покричит, поплачет и согласится. Я же свою двухкомнатную ещё полтора месяца назад продала. Все деньги твоим людям отнесла, чтобы тебя не покалечили. Мне теперь возвращаться некуда, я официально без жилья. Никакого ремонта у меня не было и нет. Екатерина с её квартирой — наш последний шанс выбраться. Так что не дёргайся. Мать всё устроит.
Я стояла в темноте, и казалось, что привычный мир у меня на глазах разваливается на мелкие острые осколки. Родная мать. Женщина, которой я верила без малейшей оглядки. Та самая мать, ради которой Антон надрывал спину на кухне после работы, пришла в мой дом не за помощью, а чтобы уничтожить мою семью.
Она хладнокровно выстраивала план: разрушить мой брак, вытолкнуть меня в голые стены на краю города, а мои деньги отдать взрослому, безответственному брату, который в очередной раз вляпался по собственной глупости.
Все её заботливые супы, ласковые слова, осторожные советы, сочувственные вздохи — всё это оказалось грязной постановкой. Она методично расшатывала меня, превращала в нервную, подозрительную женщину и натравливала на единственного человека, который действительно был рядом.
В первый миг мне захотелось просто осесть на пол, прижаться к стене и завыть от боли. Но это длилось недолго. Боль почти сразу сменилась такой холодной, плотной яростью, что слёзы даже не успели выступить. Голова, наоборот, стала ясной до звона.
Я вспомнила Антона. Его усталые глаза, красные от недосыпа. Его молчаливую обиду, когда я снова нападала на него без причины. Вспомнила, как он пытался объяснить, что с мамой что-то не так, а я закрывала уши и называла его жестоким. От собственного идиотизма меня замутило.
Я аккуратно опустила пакеты на пол, стараясь не издать ни звука. Затем вернулась к входной двери, распахнула её настежь и хлопнула так, что звук разлетелся по всей квартире. После этого нарочно громко затопала в прихожей, звякнула ключами и зашуршала курткой.
За кухонной дверью моментально оборвался любой звук. Тишина стала такой плотной, что я услышала собственное дыхание.
Дверь медленно приоткрылась. В проёме появилась Светлана Павловна — уже с привычной сладкой улыбкой, словно несколько секунд назад она не обсуждала, как лишить меня семьи и квартиры.
— Ой, Катюшенька, ты сегодня так рано? — всполошилась она, театрально всплеснув руками. — А я вот как раз чай налила, думала, сейчас ужин тебе разогрею, чтобы моя девочка не ждала…
Я молча смотрела ей прямо в лицо. Наверное, во мне было что-то такое, чего она раньше не видела, потому что её приторная улыбка дрогнула и тут же исчезла. Мать инстинктивно сделала шаг назад.
Я не произнесла ни слова. Просто прошла мимо неё в комнату и направилась к кладовке.