— У меня здесь нет ни аппаратуры, ни права вести частный приём на дому.
— Да что ты заладила про права? — Галина Сергеевна всплеснула руками так, будто я сказала полную нелепость. — Диплом у тебя есть? Есть. Я сама видела, он у вас на кухне висит в рамочке. Значит, ты врач.
— Диплом не даёт мне права лечить людей в квартире, — сдержанно ответила я. — Если я ошибусь, отвечать буду я. Могу лишиться работы и получить серьёзные проблемы.
Тётя Надежда тихо застонала и укоризненно покачала головой.
— Ох, Галина, ну и невестка тебе досталась… вредная какая. Мы к ней три часа добирались, а она ещё характер показывает.
Дядя Игорь снова зашёлся кашлем. На этот раз так тяжело, что мне стало не по себе. В этом кашле слышались хрипы — низкие, влажные, из глубины грудной клетки. Даже без фонендоскопа было понятно: дело не в обычной простуде.
— Давно он так кашляет? — спросила я у свекрови.
— Да уже месяц, наверное, — буднично сказала Галина Сергеевна. — И что теперь? Выпишешь ему что-нибудь, и всё пройдёт.
Месяц. Я внимательнее посмотрела на дядю Игоря. Лицо серое, впалые щёки, тени под глазами, губы сухие. Он выглядел не как человек с лёгким бронхитом, а как пациент, которого давно нужно было обследовать.
— Дядя Игорь, температура бывает? — обратилась я к нему.
— К вечеру поднимается, — сипло произнёс он.
По спине у меня прошёл холодок. Вариантов было слишком много: затяжное воспаление бронхов, пневмония, туберкулёз, опухолевый процесс. Без снимка, анализов и нормального осмотра я не имела права ничего утверждать.
— Вам нужно ехать в больницу, — сказала я твёрдо. — Сейчас вызывайте скорую или завтра с утра идите в поликлинику. Обязательно сделать флюорографию и сдать кровь.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь? — Галина Сергеевна встала передо мной, будто заслоняя дядю Игоря своим телом. — Человек три часа ехал к тебе! Три часа! А ты его обратно к врачам отправляешь?
— Галина Сергеевна, это может быть опасно, — попыталась я объяснить. — Если у него, например, туберкулёз в открытой форме, он заразен. Вы подвергаете риску всех, кто рядом.
Дядя Игорь опять закашлялся. Изо рта у него вырвались мелкие капли слюны, и я непроизвольно отступила на шаг. Свекровь заметила это сразу. Её лицо исказилось от злости.
— Вот, видите? — прошипела она. — Она от нас шарахается. Будто мы прокажённые какие-то. И это называется врач.
Я заставила себя выдохнуть и не сорваться.
— Я не шарахаюсь. Я соблюдаю осторожность. Туберкулёз передаётся воздушно-капельным путём. Если это он, заболеть можете и вы, и Андрей, и я.
В этот момент тётя Надежда вдруг побледнела ещё сильнее. Она приложила ладонь к груди, потом к виску.
— Ой… сердце как-то… — едва слышно сказала она и начала медленно сползать с дивана.
Я бросилась к ней. Пульс прощупывался плохо — частый, тонкий, будто ниточка. Давление измерить было нечем: тонометра дома под рукой не оказалось. Я аккуратно уложила её на диван и приподняла ноги, чтобы улучшить приток крови.
— Андрей, вызывай скорую. Немедленно! — крикнула я.
Андрей сидел как вкопанный.
— Зачем? Ты же здесь.
— Потому что без лекарств и оборудования я ей не помогу! — сорвалась я. — Это может быть инфаркт, инсульт, тяжёлая аритмия. Набирай скорую!
Он наконец взял телефон, но Галина Сергеевна тут же выхватила его у него из рук.
— Никакой скорой не будет. Сама разберёшься. Ты врач, вот и делай что-нибудь, — она повернулась ко мне. — У тебя же должны быть уколы? Ну поколи ей что-нибудь.
— Какие уколы? — я уже не могла говорить тихо. — Я терапевт, а не бригада реанимации. У меня нет кардиографа, дефибриллятора, препаратов для неотложной помощи. Ей нужна скорая, а не «что-нибудь поколоть»!
Тётя Надежда открыла глаза и стала дышать чаще. Я снова проверила пульс: он постепенно выравнивался, но это ничего не гарантировало. Приступ мог отступить, а мог вернуться через минуту.
— Всё, я вызываю сама, — сказала я и достала свой телефон.
— Даже не смей! — заорала свекровь. — Ты нашу семью позоришь! Врачей вызываешь, будто мы чужие люди!
Я не стала отвечать. Набрала 112, назвала адрес и коротко описала ситуацию: женщина около пятидесяти лет, жалобы на боль в груди, слабость, нитевидный пульс, нужна кардиологическая помощь. Потом добавила про мужчину с длительным кашлем, температурой и хрипами.
Галина Сергеевна стояла рядом и буквально дрожала от ярости.
— Ты выставила нас идиотами, — сказала она сквозь зубы. — Меня перед роднёй опозорила. Теперь они будут думать, что я своих к чужим врачам таскаю.
— Галина Сергеевна, виновата в этом не я, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Вы без предупреждения привели ко мне больных людей и решили, что я обязана лечить их в квартире. Вы поставили под угрозу их, себя, Андрея и меня. Если бы тёте Надежде стало хуже и она умерла у нас в комнате, кто бы отвечал? Я.
Скорая приехала через двенадцать минут. Молодой фельдшер в синей форме вошёл быстро, без лишних вопросов. Он осмотрел тётю Надежду, снял кардиограмму, измерил давление, послушал сердце.
— Сейчас не критично, — сказал он после осмотра. — Но госпитализация нужна. Похоже на впервые выявленную мерцательную аритмию. С этим дома сидеть нельзя.
Потом он подошёл к дяде Игорю и послушал его лёгкие. Лицо у фельдшера сразу стало серьёзным.
— Давно кашляете? — спросил он.
— Месяц уже, — ответил дядя Игорь.
— Тогда поедете тоже. Хрипы выраженные. Без снимка я вас домой не оставлю.
Фельдшер взглянул на меня.
— Вы кто им?
— Невестка, — сказала я.
Он коротко кивнул.
— Правильно сделали, что вызвали. Таких пациентов на дому «по-родственному» не лечат.
Когда скорая увезла тётю Надежду и дядю Игоря, дверь за ними закрылась, и в прихожей повисла тяжёлая тишина. Галина Сергеевна медленно повернулась ко мне.
— Ты ещё об этом пожалеешь, — тихо произнесла она. — Ты меня перед всей роднёй унизила. Как я теперь им в глаза смотреть буду?
— А вы думали о том, что они действительно могут быть опасны для окружающих? — спросила я. — Если у дяди Игоря открытая форма туберкулёза, заразиться могли все, кто сидел с ним в одной комнате.
— Не твоё это дело, — отрезала свекровь и ушла к себе.
Андрей всё это время молчал. Я смотрела на него и ждала хотя бы одного слова. «Спасибо». Или: «Ты правильно сделала». Или хотя бы: «Мама, хватит». Но он не сказал ничего. Просто выключил телевизор и ушёл в спальню, даже не взглянув в мою сторону.
Я осталась одна в зале. На столе так и стояли тарелки с остывшим ужином, к которому никто не притронулся. На диване лежала подушка, на которой только что сидела тётя Надежда. Я взяла её двумя пальцами, отнесла в ванную и засунула в мусорный пакет. Руки у меня дрожали так сильно, что пакет долго не хотел завязываться.
Тогда я ещё не знала, что через три дня дядя Игорь позвонит мне и хриплым голосом скажет: «Спасибо, дочка. У меня туберкулёз. Открытая форма. Если бы ты тогда послушала их и дала мне какие-нибудь таблетки, я бы перезаражал вас всех».
Я не знала и того, что Галина Сергеевна даже после этого не попросит прощения. Она лишь бросит: «Ну и что? Ты всё равно обязана лечить нашу семью бесплатно. На то ты и врач».
Дядя Игорь действительно позвонил через три дня. Рано утром, когда я собиралась на работу. Телефон завибрировал на тумбочке, на экране высветился незнакомый номер. Я ответила почти автоматически. Профессиональная привычка: врач редко игнорирует звонок, потому что на другом конце может быть человеку плохо.
— Спасибо тебе, дочка, — раздался в трубке хриплый голос. Я не сразу поняла, что это дядя Игорь. — Ты меня, считай, вытащила. Врачи сказали: если бы я ещё недельку пил сиропы от кашля, которые в аптеке насоветовали, могло бы совсем плохо закончиться.
— У вас подтвердили туберкулёз? — спросила я, хотя уже почти знала ответ.
— Открытая форма. Сказали, заразный очень. Меня положили в стационар, лечение назначили сильное.
Я прикрыла глаза. Внутри всё сжалось. Если бы я тогда уступила свекрови, дала ему антибиотик наугад или посоветовала «что-нибудь от кашля», он продолжал бы считать, что лечит бронхит, и заражал бы всех вокруг. Я могла навредить ему своей псевдопомощью. А заодно поставить под удар себя и всю квартиру.
— Дядя Игорь, главное — не бросайте лечение, — сказала я. — Слушайте врачей и проходите курс полностью.
— Буду, куда деваться. И за Надежду спасибо. Её тоже вовремя забрали. С сердцем там серьёзно оказалось, говорят, операция может понадобиться.
Мы коротко попрощались. Я вышла из спальни на кухню. Галина Сергеевна уже сидела за столом, пила чай и грызла баранки. Андрей ещё спал.
— Дядя Игорь звонил, — сказала я, наливая себе кофе. — У него открытая форма туберкулёза. Если бы я тогда «приняла» его дома и дала лекарства наугад, он мог заразить всех нас. В первую очередь вас.
Свекровь медленно поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— И что ты теперь хочешь? Чтобы я тебя похвалила?
— Я хочу, чтобы вы наконец поняли, — ответила я. — Нельзя лечить людей без обследований. Это не забота, а опасность.
— Опасность, не опасность… — Галина Сергеевна откусила баранку. — Родню не бросают. Ты теперь наша, значит, должна помогать. Не надо тут умничать.
— Вы не слышите меня, — сказала я уже тише. — Если бы я сделала так, как вы требовали, вы сейчас могли бы лежать с ним в одной палате.
— Не накаркивай, — резко оборвала она и ушла к себе.
В тот момент я окончательно поняла: спорить с ней бессмысленно. Она не воспринимала мои слова. До неё доходило только одно: я обязана, я должна, а если отказываюсь — значит, бессердечная и неблагодарная.
Андрей проснулся примерно через час. Я как раз собиралась уходить. Он вошёл на кухню сонный, в майке и трусах, открыл холодильник и начал искать еду.
— Мама сказала, ты с утра опять устроила скандал, — произнёс он, даже не посмотрев на меня.
— Твой дядя Игорь звонил, — сказала я. — У него открытая форма туберкулёза. Можешь поблагодарить меня за то, что я не послушала твою маму и вызвала скорую.
Андрей несколько секунд молчал. Потом достал колбасу и пожал плечами.
— Ну и что теперь? Мама просто за родных переживает. Она добрая.