— Добрая, — глухо отозвалась я. — Конечно.
После этого я просто ушла на смену. В тот день через мой кабинет прошло двадцать семь человек. Троих я отправляла на обследование с подозрением на воспаление лёгких, одного — срочно к кардиологам, потому что всё выглядело как предынфарктное состояние, ещё была бабушка с давлением двести на сто. Я действовала почти автоматически: задавала вопросы, слушала грудную клетку, писала назначения, оформляла направления. Всё, что касалось дома, я затолкала куда-то глубоко внутрь, будто если не думать об этом, оно перестанет существовать.
Но спустя две недели случилось именно то, чего я боялась больше всего.
Это была пятница, поздний вечер. Я вернулась с работы совершенно выжатая, едва успела скинуть обувь и упасть на диван. Андрей возился на кухне, Галина Сергеевна сидела у себя в комнате и смотрела какое-то громкое ток-шоу. В квартире было почти спокойно — до того момента, пока не зазвонил домофон.
— Кто? — спросила я, подняв трубку.
— Открывай, свои, — ответил незнакомый женский голос.
Я нажала кнопку, хотя уже в ту секунду внутри неприятно кольнуло. Через минуту раздался стук в дверь. Я открыла — и застыла.
На площадке стояли пятеро: две женщины, двое мужчин и девочка лет десяти. Все были в тёмной одежде. От них тянуло перегаром, сыростью и чем-то сладковато-приторным. Уже потом я поняла: запах поминальной кутьи.
— Вы к кому? — спросила я.
Женщина в чёрном платке шагнула вперёд.
— Мы родня. Галина Сергеевна сказала приехать. У нас беда.
Из своей комнаты тут же вышла свекровь. Увидев гостей, она всплеснула руками, будто ждала их с нетерпением.
— Ой, добрались! Заходите, заходите, чего на пороге стоять. А вот и наша докторша, — она кивнула в мою сторону. — Сейчас она всех посмотрит, не переживайте.
Я медленно отступила в коридор. Люди начали заходить, снимать верхнюю одежду, кто-то кашлянул, кто-то громко втянул носом воздух.
— Галина Сергеевна, — я старалась говорить тихо, чтобы посторонние не слышали, — кто эти люди и что вообще происходит?
— У них дед умер, — так же буднично сказала она. — Сегодня похоронили. А к утру у многих температура поднялась, горло болит, ломота. Ты же врач, вот и осмотришь.
— У многих? — я не сразу поняла. — Сколько их?
— Да не всех же я привела, — раздражённо махнула рукой свекровь. — Эти самые плохие. Остальные пока подождут, завтра, может, подойдут.
Я смотрела на неё и не могла поверить, что слышу это наяву.
В нашем коридоре уже теснились пятеро человек. Они кашляли, шмыгали носами, держались за стены. Девочка, бледная и мокрая от жара, прижимала ладони к горлу и тихо плакала.
— У малой температура, — сказала её мать. — Сорок два. Помоги, доктор, ради Бога.
Я перевела взгляд с ребёнка на мужчин. Один из них держал у рта носовой платок. На белой ткани расплывались красные пятна. Второй дышал тяжело, с присвистом. Женщина в углу хватала ртом воздух так, будто каждый вдох давался ей усилием.
Внутри у меня всё оборвалось.
— Немедленно вызывайте скорую, — сказала я. — Всем. Сейчас же.
Галина Сергеевна резко встала передо мной, будто закрывая гостей собой.
— Ты в своём уме? Какая скорая? Люди после похорон, у них горе. Если к дому приедет скорая, завтра вся округа будет языками чесать. Осмотри их сама.
— Я не могу их лечить здесь, — ответила я, стараясь не сорваться. — У меня дома нет ни нормального оборудования, ни препаратов, ни анализов. Ребёнок с температурой сорок два должен быть в больнице, возможно, в реанимации. Не в моей прихожей.
— Ты врач! — закричала свекровь. — Врач, понимаешь? Ты клятву давала!
— Я давала клятву работать как врач там, где есть условия, — резко сказала я. — В больнице, с обследованиями, с аппаратурой, с возможностью вызвать специалистов. А здесь я не врачебный кабинет, не приёмный покой и не лаборатория. Здесь я обычная женщина, которая может навредить, если начнёт изображать медицину без рентгена, анализов и лекарств.
Договорить я не успела.
Мужчина с окровавленным платком вдруг осел прямо на колени. Его согнуло пополам от кашля. Кашель был страшный, надрывный, до хрипа, до содрогания стен. И потом у него изо рта пошла кровь — не прожилки, не пятна, а настоящая алая жидкость.
— Лёгочное кровотечение, — выдохнула я. — У него кровь идёт из дыхательных путей.
Я бросилась к нему, усадила, наклонила вперёд, чтобы он не захлебнулся. Мужчина хрипел, глаза у него закатывались, пальцы судорожно цеплялись за мою руку.
— Андрей! — крикнула я. — Звони в скорую! Срочно! Скажи: кровохарканье, подозрение на туберкулёз или абсцесс лёгкого, возможно лёгочное кровотечение!
Андрей схватил телефон. Галина Сергеевна рванулась к нему, пытаясь отнять трубку, но он впервые за всё это время отстранил её руку.
— Мама, отойди, — сказал он жёстко.
Я держала того мужчину, пока его снова и снова выворачивало кашлем с кровью. Девочка сползла на пол и разрыдалась. Остальные родственники стояли вдоль стены, побледневшие от ужаса. А я внезапно поняла, что меня саму начинает мутить, но позволить себе слабость было нельзя.
Скорая приехала быстро — минут через восемь. Сразу две машины. В квартиру вошли фельдшеры, коротко оценили обстановку и начали действовать. Мужчину с кровотечением увезли первым. Ребёнка с высокой температурой тоже забрали. Женщину с тяжёлым дыханием отправили следом. Двум оставшимся велели добираться в приёмное отделение самостоятельно, но не затягивать.
Старшая бригады, женщина с уставшим лицом, посмотрела на меня.
— Это вы вызывали?
— Да. Я невестка хозяйки квартиры. Они пришли с поминок. У всех температура, у одного началось кровотечение.
— Кем они вам приходятся?
— Родня мужа.
Фельдшер только покачала головой.
— Вам бы перчатки надеть надо было. Вы вся в крови.
Я опустила глаза на свои руки. Они были красными до запястий. Я даже не заметила, когда испачкалась.
Когда машины уехали, квартира будто провалилась в тишину. Гости разошлись. В коридоре остались только я, Андрей и Галина Сергеевна. На кафеле темнели капли крови. На моей белой блузке расползались бурые разводы. Я стояла в туфлях, которые так и не успела снять после работы, и чувствовала, что внутри у меня что-то окончательно оборвалось.
— Галина Сергеевна, — сказала я очень тихо. — Вы хоть понимаете, что сейчас произошло?
Она смотрела на меня с таким видом, будто пострадала именно она.
— Ты нас опозорила. Две скорые у подъезда. Все соседи видели. Что теперь люди скажут?
— Люди скажут, что вы привели тяжело больных людей в квартиру и решили, что я обязана лечить их в прихожей без оборудования. И что я, к счастью, не стала играть в героиню, а вызвала помощь.
— К счастью? — голос свекрови стал выше. — Ты отправила родных в больницу! Это не помощь, это предательство. Своих так не бросают.
Я медленно расстегнула испачканную блузку, сняла её и бросила в мусорное ведро. Потом молча разулась.
— Я ухожу, — сказала я. — Совсем.
Андрей стоял у кухонного проёма. Вид у него был растерянный, виноватый, жалкий.
— Куда ты сейчас пойдёшь? — спросил он.
— К маме. В гостиницу. В общежитие. Хоть на вокзал. Куда угодно, только не здесь.
— Ты не имеешь права, — вмешалась Галина Сергеевна. — Ты жена. У тебя есть обязанности.
Я повернулась к ней.
— У меня нет перед вами таких обязанностей. Я не обязана бесплатно лечить вашу родню. Не обязана выслушивать оскорбления. Не обязана отмывать пол после того, как в моей прихожей человек кашлял кровью. И не обязана жить там, где мою профессию используют как бесплатный круглосуточный пункт скорой помощи.
Я прошла в спальню, вытащила из-под кровати чемодан и начала складывать вещи. Руки дрожали, но я собирала всё быстро и методично: одежду, документы, зарядку, несколько книг, рабочий халат. Андрей вошёл следом.
— Не уходи, — сказал он.
Я даже не обернулась.
— Ты всю дорогу выбирал мать. Каждый раз. Даже сегодня. Я стояла в крови, пыталась удержать твоего родственника в сознании, а ты молчал, пока я не заорала.
— Я же вызвал скорую.
— После того как ситуация стала совсем критической. Спасибо, конечно.
Он потёр лицо ладонями.
— Она пожилая. Она просто не понимает.
Я захлопнула чемодан.
— Она отлично всё понимает. Она понимает, что ей удобно иметь под рукой бесплатного врача. Удобно позвонить, привести, потребовать, надавить на совесть. Не понимает она только одного: что я живой человек. Что я устаю. Что я могу заболеть. Что я не железная.
Из коридора доносился голос Галины Сергеевны. Она уже кому-то звонила и жаловалась, даже не пытаясь говорить тише.
— Представляешь? Собралась и ушла. Вот тебе и доктор. Вот тебе и родная душа.
Я вышла из спальни, прошла мимо неё, надела пальто. Чемодан был тяжёлый, но оставить в этой квартире хоть что-то своё казалось невозможным.
— Вернёшься, — сказала свекровь, когда я взялась за ручку двери. — Куда ты денешься? Ты замужняя женщина.
— Разведусь, — ответила я и закрыла дверь за собой.
В подъезде я наконец разрыдалась. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с остатками чужой крови, которую я так и не смогла до конца смыть. Я спустилась вниз, вышла на улицу. Было темно и холодно, начинал моросить дождь.
Я опустилась на лавочку возле подъезда, поставила чемодан рядом и достала телефон. Набрала маму.
— Мам, — сказала я, едва она ответила. — Можно я к тебе приеду? Хотя бы на неделю.
— Что случилось, доченька?
Я закрыла глаза.
— Всё. Просто всё.
Тогда я ещё не знала, что через две недели Галина Сергеевна явится к моей маме с деньгами и будет стоять на коленях. Не потому, что раскаялась. Не потому, что поняла, как меня сломала. А потому, что у Андрея обнаружат прободную язву желудка, его повезут на операцию, и она впервые по-настоящему испугается, что может потерять сына.
Две недели я прожила у мамы. Маленькая однокомнатная квартира в старом панельном доме, скрипучий диван, тихие вечера и ощущение, что меня никто не дёргает. Никаких звонков посреди ночи. Никаких чужих болезней у порога. Никаких требований вылечить какого-то дальнего родственника «по-семейному» и без благодарности. Я спала по десять часов и физически чувствовала, как во мне понемногу возвращается жизнь.
Мама не расспрашивала лишнего. Она увидела меня с чемоданом, бледную, измазанную чужой кровью, и всё поняла без объяснений. Просто налила чай, достала чистое постельное бельё и сказала:
— Ты всегда можешь прийти сюда. Это твой дом.
Я не звонила Андрею. Он тоже не пытался связаться со мной. Тишина между нами была такой плотной, что по вечерам я слышала, как на кухне тикают часы. Первые дни я всё ждала хотя бы короткого сообщения. Хоть одного: «Ты как?» или «Ты жива?» Но телефон молчал.
На десятый день я пошла в отдел ДРАЦС и подала заявление на развод. Женщина за стойкой сначала посмотрела на моё лицо, потом опустила взгляд к заявлению.