Тамара смотрела на неё и вдруг, совсем не к месту, вспомнила февральский день много лет назад: как несла крошечный свёрток из роддома, ступала по ледяной корке и боялась поскользнуться, боялась не удержать.
— Ну ладно, мам, — произнесла Валерия. — Живи тогда со своей землёй.
— Буду жить.
— Только подумай вот о чём. — Дочь говорила ровно, почти без выражения, и от этой ровности у Тамары заледенели пальцы. — Тебе уже шестьдесят один. Ещё лет пять — и ты ляжешь. Не через двадцать, мама. Через пять. У тебя давление, колено еле держит. Будешь лежать здесь, в доме, а до больницы двадцать восемь километров. Зимой скорая сюда не пробьётся, ты сама это сто раз говорила. И кто тебе воды подаст? Галина Павловна? Ей семьдесят два.
— Может, и она.
— Я ездить не стану. Предупреждаю честно, чтобы потом без обид.
— Услышала.
— И детей к тебе не повезу.
— И это услышала.
Валерия задержалась, будто ждала, что мать сейчас дрогнет, шагнёт к ней, начнёт умолять: «Доченька, не говори так». Ведь именно так и было все тридцать пять лет её жизни.
Но Тамара стояла неподвижно и молчала.
Во дворе хлопнули автомобильные двери. Фары скользнули по забору, выхватили из темноты калитку и погасли за поворотом. Дом снова провалился в тишину.
Спустя неделю Тамара всё же поехала к нотариусу — узнать, можно ли оформить завещание на внуков.
Нотариус, женщина уже немолодая, с уставшими глазами, внимательно её выслушала, потом сложила руки на столе и сказала:
— Документ составить можно. Но вы должны понимать: пока дети несовершеннолетние, имуществом будет распоряжаться их законный представитель. То есть ваша дочь.
— Значит, напишу на внуков, а фактически получит она?
— Она получит право управления. На практике разница почти незаметна. Формулировку вроде «передать только после восемнадцати» я включить не смогу. Завещание с такими условиями у нас не работает. Есть ещё завещательный отказ, но это совсем другой механизм и под вашу ситуацию он, скорее всего, не подойдёт.
— Поняла, — тихо сказала Тамара. — Тогда пока ничего не будем оформлять.
— Как хотите. Придёте, когда окончательно решите. Обычно люди возвращаются к этому вопросу лет через десять.
Телефон молчал. Первые дни Тамара хваталась за него чуть ли не каждые полчаса: вдруг пропустила звонок, вдруг сообщение. На второй неделе проверяла уже только по вечерам. К декабрю перестала и это делать.
Двадцатого ноября раздался звонок с незнакомого номера.
— Ба, это я. Только я не со своего телефона. Мама не знает, ты ей не говори, хорошо?
— Не скажу.
— Мы переехали. У меня теперь отдельная комната. Маленькая, но моя.
— Это хорошо.
— Ба… — Полина замялась. — А ты правда не захотела дать деньги? Мама сказала, что ты не захотела.
— Полин, у меня никто денег не просил.
— Ага… — Девочка снова помолчала. — Я слышала, как папа разговаривал с дядей Аркадием. Он сказал, что никакого долга на самом деле не было. Просто он хотел квартиру в новом доме. Там кухня большая, двадцать метров. Он ещё смеялся, ба. Я не всё поняла, но мне стало так противно.
— А как же вы тогда…
— Взяли ипотеку. Самую обычную. И старую квартиру продали. В общем, всё у нас нормально.
— Ясно.
— Ты только на маму не сердись. Она сейчас всё время нервничает. И не говори, что это я тебе рассказала, ладно? А то дома будет скандал.
Тамара отключила телефон, накинула старую фуфайку и вышла на крыльцо. Мурзик, словно только этого и ждал, тут же подполз ближе и улёгся у её ног.
Значит, не было никакого страшного партнёра. Никаких опасных людей. Никакого срока «до Нового года». Была всего лишь кухня в двадцать квадратов.
И они справились. Без её двенадцати соток. Без её подписи. Без её согласия. Прекрасно справились.
Выходило, жертвы от неё требовали не потому, что без неё было нельзя. А потому, что она оказалась удобнее всех. Лежала, как вещь под рукой, которую можно взять и использовать.
В январе Тамара вызвала землеустроителя.
Тот долго смотрел в планшет, сверял границы, потом сказал:
— Раздел сделать можно. Минимальный участок здесь — четыре сотки. Разобьём пополам: шесть и шесть. Дом и колодец останутся на вашей части, огород уйдёт во вторую. Межевание, внесение в реестр — месяца два, если без задержек.
— Оформляйте.
В марте позвонила Юлия из агентства «Дом плюс».
— Тамара Сергеевна, я случайно увидела ваше объявление… Слушайте, те покупатели у меня никуда не пропали. Они, правда, сначала хотели дом под снос, но участок их тоже устроит. Готовы дать триста восемьдесят тысяч грн.
— Меня устраивает.
Деньги поступили в апреле. Тамара достала калькулятор и стала расписывать расходы по строкам — так, как делала это всю жизнь, тридцать один год подряд.
Автоматический котёл с бункером — шестьдесят восемь тысяч грн. Монтаж и обвязка — тридцать две тысячи грн. Септик вместе с установкой — пятьдесят шесть тысяч грн. Санузел в доме, с трубами, плиткой и работой — сто двадцать восемь тысяч грн. За зимнюю расчистку дороги договорилась с мужчиной на тракторе — четыре тысячи восемьсот грн за сезон.
Остаток она отложила отдельно. На зубные импланты.
В том же апреле они с Галиной Павловной сняли ставни.
— Боюсь я, Тамар, — призналась соседка, стоя у собственного крыльца и глядя на заколоченные окна.
— Знаю.
— Ругаться он будет.
— Пусть ругается. Он приезжал в августе. А сейчас апрель.
— Шуруповёрт у тебя хоть есть?
— Есть. Старый, но работает.
Шурупы поддавались плохо: приржавели, словно вросли в дерево. Провозились почти до вечера. В доме стоял сырой холод и пахло застарелой пылью. На ламинате лежал серый слой толщиной в палец.
Галина Павловна постояла посреди комнаты, огляделась и деловито сказала:
— Неси тряпку. И ведро.
Двенадцатого мая, в понедельник, когда во дворе работала бригада и мастера уже заканчивали обвязку котла, зазвонил телефон. Впервые за полгода на экране высветилось имя дочери.
— Мам. Привет.
— Здравствуй.
— Нам тут сказали… ты землю продала?
— Продала. Половину.
— И за сколько?
— За триста восемьдесят тысяч грн.
На том конце повисла пауза.
— А… деньги где?
Тамара посмотрела в окно. Рабочие курили возле свежевкопанного септика, старший заметил её взгляд и махнул рукой: мол, сейчас будем запускать.
— В септике, Валерия, — спокойно ответила она. — И в котле.
— Что значит — в септике?
— То и значит. Септик, котёл, тёплый санузел в доме. Больше зимой во двор в туалет бегать не буду.
— Ты это серьёзно?
— Совершенно.
Валерия долго молчала.
— Мам, ты вообще понимаешь, что сейчас сделала?
— Понимаю, — сказала Тамара. — Впервые за последние три года.
Она положила телефон на подоконник и пошла на кухню ставить чайник. Рабочим она обещала чай к двенадцати.