Женщина была громкая, живая, с блестящими золотыми коронками и таким заразительным хохотом, что, казалось, от него в комнате становилось теснее и теплее.
— Ну-ка, иди ко мне, красавец, покажись! — всплеснула она руками и тут же подхватила Матвея, прижала к груди, расцеловала в щёки, а потом смешно втянула носом воздух, словно хотела убедиться, что мальчик настоящий. — Родненький ты мой, сладкий! Да это же Денис маленький, слово в слово! Глаза те же, носик тот же. И улыбка — ну просто копия!
За столом оживились. Кто-то засмеялся, кто-то согласно закивал. Почти сразу достали старый семейный альбом. Страницы зашуршали, пальцы торопливо перелистывали пожелтевшие фотографии, пока наконец не нашли нужную: Денис лет пяти, в синей курточке, с россыпью веснушек на носу и лукавой, чуть прищуренной улыбкой.
Снимок передали по кругу, потом поставили рядом с Матвеем. Сравнение оказалось слишком очевидным, почти болезненным. Одни и те же линии лица, один и тот же взгляд, та же детская хитринка в уголках губ — будто время свернулось в кольцо и вернуло Дениса в эту комнату маленьким мальчиком.
Наталья Сергеевна тоже подняла глаза. Сначала смотрела безучастно, будто из вежливости. Потом задержалась взглядом дольше. Её лицо, до этого собранное и холодное, вдруг дрогнуло. Она переводила глаза с фотографии на Матвея, потом обратно, и с каждым таким движением в ней будто что-то оседало, трескалось, сдавалось.
В какой-то момент она неловко протянула руки к мальчику, словно хотела взять его к себе.
Но Оксана опередила её. Она мягко, но быстро притянула Матвея ближе, обняла так крепко, что он тихо засмеялся и пробормотал:
— Мам, щекотно.
— Ничего, малыш, — шепнула она ему в волосы. — Всё нормально. Я рядом.
После этого Оксана весь вечер держала сына возле себя. Наталья Сергеевна несколько раз пыталась приблизиться, начинала фразу, делала шаг навстречу, но каждый раз натыкалась на спокойную, непроницаемую стену. Оксана не повышала голос, не устраивала сцен. Она просто не давала подойти ближе, чем могла выдержать.
Денис замечал всё. Видел и растерянность матери, и напряжённые плечи жены, и то, как Матвей всё ещё ищет его ладонь. Но молчал. Потому что понимал: сейчас любое слово только заденет сильнее.
Прошло несколько дней. Вечером в прихожей раздался звонок. Оксана открыла дверь и замерла: на пороге стояла Наталья Сергеевна. В руках она сжимала пакет так крепко, будто держалась за него, чтобы не развернуться и не уйти.
— Можно мне поговорить с тобой? — спросила она негромко. Голос звучал непривычно мягко, почти виновато. — Я… много думала. И поняла, что поступила неправильно. Не потому, что почувствовала не сразу. Наверное, чувства нельзя заставить появиться по приказу. Но я не имела права говорить так. Не имела права отталкивать. Прости меня. Я хочу попробовать. Не сразу, не требуя ничего. Просто понемногу быть рядом с Матвеем. Погулять с ним, посидеть, почитать книжку… если ты позволишь.
Оксана слушала и не чувствовала ни облегчения, ни радости. Внутри не поднималась волна примирения. Там, где ещё недавно кипела обида, теперь было пусто, холодно и очень тихо.
— Спасибо, что вы это сказали, — ответила она ровно. — Правда. Это важно. Но я сейчас не могу. Четыре года я просила поддержки и слышала отказ. А потом услышала, что чужие дети вам не нужны. Такие слова не исчезают только потому, что за ними последовало «прости».
Наталья Сергеевна опустила голову. Глаза у неё блестели, но она не всхлипнула, не стала оправдываться. Только несколько раз кивнула, словно принимала каждый сказанный упрёк.
— Я понимаю, — едва слышно произнесла она. — Прости.
— Простить — не значит сразу снова открыть дверь, — тихо сказала Оксана. — Доверие не возвращается мгновенно. Его придётся заслуживать. И я не знаю, получится ли. Но за то, что пришли, спасибо.
Наталья Сергеевна постояла ещё мгновение, будто хотела добавить что-то ещё, но не нашла слов. Потом медленно повернулась и ушла.
Оксана закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго не двигалась, пока не почувствовала, что может стоять без опоры.
Из комнаты выбежал Матвей:
— Мам, а мультики включим?
Оксана посмотрела на него и впервые за этот вечер по-настоящему улыбнулась.
— Включим. Прямо сейчас.
И именно тогда она ясно поняла: никто, кроме неё, не будет решать, кого подпускать к её сыну. Она сама выберет. Когда сможет. Если сможет.
А пока им достаточно было их троих — её, Дениса и Матвея. Достаточно тёплого света от экрана, детского смеха и той новой тишины, в которой больше не звучали тяжёлые, ранящие слова.