Внутри у Оксаны стоял плотный, болезненный ком, будто его можно было вытолкнуть из груди только одним глубоким, резким вдохом.
Дверь распахнула Наталья Сергеевна. Её взгляд скользнул по Оксане, задержался на Матвее, потом упал на сумку. На мгновение лицо женщины словно выключилось: ни удивления, ни раздражения, ни тепла — пустая маска.
— Это что ещё? Почему без звонка? — спросила она сухо, почти равнодушно.
— Извините, — Оксана заговорила торопливо, боясь, что если замолчит хоть на секунду, то просто развернётся и уйдёт. — Денис в дороге, а мне срочно нужно попасть к врачу. Я не могу пропустить, правда. Это важно. Посидите, пожалуйста, с Матвеем хотя бы сегодня. Я всё собрала, всё объясню…
Наталья Сергеевна перевела глаза на мальчика, затем на набитую сумку, после чего уставилась куда-то в сторону, в полутёмный коридор за спиной Оксаны.
— Нет, — произнесла она спокойно. — Я с ним оставаться не буду. И не надо ставить меня перед фактом. Я тебе с самого начала сказала: это не ко мне. А ты теперь ещё и без предупреждения явилась.
— Я не ставлю вас перед фактом, — у Оксаны дрогнул голос, но она заставила себя не сорваться. — Он мой ребёнок. Мне нужно работать, чтобы его содержать, и сейчас мне правда необходима помощь.
— Вот и содержи, — жёстко бросила свекровь. — А мне чужие дети не нужны.
— Чужие? — Оксана почувствовала, как жар поднимается к лицу. — Матвей вам внук.
— Внук — это когда внутри что-то откликается, — Наталья Сергеевна небрежно повела плечом. — А у меня не откликается. Не чувствую я с ним никакой связи. И изображать не собираюсь.
Оксана стояла на пороге, так сильно вцепившись в ручку сумки, что пальцы стали белыми. Матвей тихонько потянул её за штанину и прошептал:
— Мам, пойдём отсюда? Тут холодно.
— Пойдём, сынок, — едва слышно ответила она. — Конечно, пойдём.
Она повернулась и зашагала вниз по лестнице, ощущая затылком взгляд Натальи Сергеевны — тяжёлый, чужой, будто от него становилось ещё холоднее.
Ирина жила совсем рядом, в соседнем доме. Оксана набрала её номер уже во дворе. Голос предательски подрагивал, но слова она старалась произносить спокойно:
— Ирина, прости, что так внезапно… Мне нужно к врачу, а потом сразу на работу. Ты не смогла бы побыть с Матвеем? Я потом всё объясню.
Ирина не стала задавать лишних вопросов, не стала выспрашивать подробности.
— Конечно, приводите. Я дома.
От этого короткого «конечно» у Оксаны вдруг будто немного расправились плечи. Значит, не весь мир отвернулся. Всё ещё существовали люди, которые не делили детей на «своих» и «не своих».
Денис вернулся только спустя три дня. Оксана рассказала ему всё: и про первый звонок, и про утренний визит, и про то, как его мать сказала, что чужие дети ей не нужны. Денис слушал молча. Ни разу не перебил. Только сжимал и разжимал кулаки, словно проверял, сколько ещё сможет сдерживаться.
Потом он позвонил Наталье Сергеевне. Разговор затянулся. Оксана слышала лишь его сторону — короткие, обрубленные фразы, сказанные сквозь зубы:
— Ты вообще понимаешь, что сказала?.. Он мой сын. Твой внук… Как ты могла?.. Ты хоть представляешь, что натворила?
Когда Денис отключил телефон, лицо у него было серым.
— Она не отступает, — тихо сказал он. — Повторяет, что не обязана любить чужого ребёнка. Что родство бывает только по крови. Совсем уже… не знаю, что с ней.
Оксана промолчала. Сказать было нечего.
Через две недели пришло приглашение на юбилей сестры Натальи Сергеевны — ей исполнялось семьдесят пять. Собралась большая родня: длинный стол, салаты в стеклянных вазах, запах запечённого мяса, свежей выпечки и чая. Оксана с Денисом всё-таки пришли, хотя внутри у неё всё сжималось от одного только желания развернуться у подъезда. Но она убеждала себя: ради Матвея. Пусть ребёнок видит, что взрослые способны держаться достойно, даже когда им больно.
Матвей почти не отходил от Дениса и крепко держал его за руку, будто это была единственная надёжная опора в незнакомой шумной комнате. Наталья Сергеевна сидела на почётном месте, улыбалась гостям, отвечала на поздравления, но на мальчика даже не взглянула.
Зато тётя Галина — сестра Натальи Сергеевны — смотрела на Матвея совсем иначе.