— Сколько вам нужно? — Тамара брела к дому по огороду, таща за собой лопату. — У меня на депозите восемьдесят восемь тысяч гривен лежит, я на зубы откладывала. Скажи прямо, какая сумма?
— Дело не в деньгах, мам.
Валерия осеклась. В повисшей паузе Тамара вдруг различила рядом с дочерью чужой приглушённый голос — настойчивый, почти сердитый:
— Да скажи уже. Мы же договорились.
— Валерия, что у вас там произошло?
— Ничего ужасного. Правда, мам. Мы в субботу приедем и всё нормально объясним.
— Только что ты сказала: «беда».
— Ну… беда. Но такая, которую можно решить. Нам нужна твоя подпись.
— Какая ещё подпись?
— Твоя, мам. Это вообще пустяк. Просто формальность.
Тамара застыла посреди грядок, прижимая телефон к уху. Картошка в этот сезон уродилась никудышная: мелкая, потрескавшаяся, потому что весной она пожалела денег на хороший посадочный материал и сунула в землю прошлогодние клубни из погреба. Стоял октябрь, ботва уже почернела, за соседским забором у Галины Павловны из трубы тянулся дымок, а во дворе надрывался Тузик.
Формальность.
За тридцать один год работы в бухгалтерии — сначала в строительной конторе, затем в детском комбинате, позже в небольшой фирме, где директор считал налоги чем-то вроде добровольного пожертвования, — Тамара слышала это слово бесчисленное количество раз. И ни разу за ним не пряталось что-то безобидное.
Ей исполнился шестьдесят один. Пенсия — девять тысяч шестьсот гривен с небольшим. Ещё два ФОПа на удалёнке, отчёты, декларации — выходило примерно восемь тысяч гривен сверху. На жизнь хватало.
Дача досталась от родителей. Когда-то было шесть соток, потом стало двенадцать: в девяносто седьмом они почти за бесценок выкупили заброшенный соседский участок. Домик Сергей переделывал своими руками: обшил, утеплил, сделал скважину. Позже они оформили его как жилой, и Тамара прописалась там. Уже одна. Сергея не стало девять лет назад.
А три года тому назад она подарила Валерии трёхкомнатную квартиру на проспекте Леси Украинки.
— Мам, ну ты же сама понимаешь, — убеждала её тогда дочь. — Ты одна в трёх комнатах, а мы вчетвером ютимся в однушке. Полина уроки на кухне делает, Матвея уложить невозможно.
— Так переезжайте ко мне, места всем хватит.
— Мам, ну что значит «ко мне»? Мы взрослые люди. И потом, если сразу оформить на меня, потом не будет ни наследства, ни нотариусов, ни лишней волокиты. А если ещё какая-нибудь родня объявится? Тётя Раиса, например.
Тётя Раиса приходилась Сергею двоюродной сестрой и жила в Луцке, но почему-то именно этот довод тогда на Тамару подействовал.
Она подписала дарственную, снялась с регистрации и перебралась на дачу. Топила печь, копалась в земле, закатывала банки, возила их электричкой. В целом ей даже нравилась такая жизнь. Только иногда, особенно в ноябре, когда темнело уже к четырём, а дождь глухо стучал по крыше, ей хотелось, чтобы кто-нибудь хотя бы раз спросил: «Мам, тебе там не тяжело?»
Никто не спросил. Ни единого раза.
В субботу Валерия с Виталием приехали с тортом. Привезли «Наполеон» из кулинарии на проспекте Леси Украинки, а не обычный бисквит за восемьдесят гривен. Тамара взглянула на коробку и сразу поняла: разговор будет о большой сумме.
— Ой, мам, ты тут прямо хорошо устроилась, — Валерия оглядывала кухню так, будто попала сюда впервые. — У тебя уютно.
— Уютно, — ровно ответила Тамара. — Особенно в феврале, когда в пять утра встаёшь печку растапливать.
— Ну ты же сама так хотела.
— Значит, слушайте, — Виталий отодвинул чашку и выпрямился. Он всегда начинал именно так: «значит, слушайте». — Мам, скажу как есть, по-мужски. Я влип.
— На какую сумму?
— Я взял товар под реализацию. У партнёра. Я же через маркетплейс торгую, вы знаете.
— Знаю. Ты мне оттуда на день рождения тапочки прислал, на два размера меньше.
— Мам, — укоризненно протянула Валерия.
— Категория просела, — продолжил Виталий, будто не услышал. — Товар завис, продажи встали. Я должен миллион сто двадцать тысяч гривен. Партнёр дал срок до Нового года. Люди там… не бандиты, конечно, но нервные.
— И что?
— Нам готовы дать деньги под залог, — вмешалась Валерия. — Только нужен объект. Квартиру банк не принимает, потому что там дети прописаны. А участок подходит идеально.
Тамара молча смотрела на них.
— Мам, тебя никто отсюда не выгоняет, ты что! — быстро заговорила дочь. — Просто нужно переоформить всё на меня, чтобы можно было оформить залог. Это временно. За год закроем долг — и вернём обратно. Тебе даже никуда ездить не придётся, всё через ЦНАП сделаем.
— И давайте честно, мам, — Виталий улыбнулся мягко, почти ласково. — По документам вам эта земля зачем? Вы здесь живёте — вот и живите спокойно. Право собственности — это ведь просто бумага. Вам от неё ни тепло ни холодно.
Три обещания подряд. И все произнесены слишком ровно, слишком гладко. Будто они репетировали по дороге. Ехать сорок минут — времени хватило бы.
— Значит, — медленно сказала Тамара, — это всё у вас называется формальностью?
— Ну конечно! Мам, ну ты прямо как маленькая, честное слово.
В понедельник Галина Павловна зашла за солью. Соль у неё якобы заканчивалась по три раза в неделю, хотя Тамара давно понимала: соседке просто не хватало разговоров.
Тамара ей всё рассказала. Галина закивала. Слишком быстро закивала — именно в тот момент, когда дошло до участка.
— Ой, да подпиши ты, чего мучиться! Дети же. Разве они тебе плохого пожелают?
Тамара внимательно посмотрела на соседку.
Галине было семьдесят два. Дом у неё стоял крепкий, двухэтажный, с верандой — сын Степан строил. Только сама Галина жила не в доме, а в бывшей летней кухне: буржуйка, узкая кровать, телевизор на табурете. Большой дом стоял запертый, ставни прикручены на шурупы.
— Галин, а ты в дом свой когда последний раз заходила?
— В августе. Полы перед Степаном помыла. А что мне там делать? Мне и тут нормально: тепло, близко, всё под рукой.
— Всё под рукой, — повторила Тамара.
— Да не накручивай ты себя! — Галина вдруг повысила голос, словно спорила не с Тамарой, а с кем-то невидимым. — Я вот на Степана всё переписала и ни одной секунды не пожалела. Родная кровь. Кому ещё оставлять? Государству? Вот именно. И ты не греши. Молодым сейчас тяжело, сама знаешь: кредиты, залоги, эти их выплаты. Мы своё уже прожили.
— Мы своё уже прожили, — тихо повторила Тамара.
— А то! Разве мне много нужно?