Теперь ему было совсем не до смеха.
В начале сентября Андрей явился к её калитке почти виновато — прямо после дежурства, в рабочем фартуке. Стоял, переминался, никак не решаясь начать.
— Наталья… Я не назад прошусь, ты не думай. Мне только понять надо. Скажи честно: чем я перед тобой заслужил? Ты ведь простила меня, я это чувствую. Ты врать не умеешь. Только за что?
Наталья долго молчала. Потом протянула руку к ветке, сорвала яблоко, неторопливо обтёрла его о край фартука.
— Присядь, Андрей, на ступеньки. Скажу один раз. Второго не будет.
Он послушно опустился на старое крыльцо. Она осталась стоять рядом.
— Когда ты предал меня первый раз, я простила, потому что ещё любила. Думала: поймёшь, какую боль причинил, испугаешься сам себя. А когда это повторилось, я тоже простила. Только уже по другой причине — потому что любовь во мне кончилась. И самое страшное знаешь в чём? Первое прощение — это тяжёлый труд. А второе — будто выходной день. Я отпустила тебя как постороннего. А посторонних прощать нетрудно.
Андрей смотрел на неё и ясно понимал: именно здесь, на этом кривом крыльце, ему вынесли окончательное решение. Без жалоб, без пересмотра, без надежды что-то переписать заново. И, странно, от этого стало чуть легче. Потому что в её голосе не было злости. Со злостью он бы справился, обиду попытался бы перекричать. А вот спокойствие и жалость — против них у него не находилось ни одного слова. С этим оставалось только жить.
— Можно ещё одно? — глухо спросил он. — Ты меня ненавидишь?
— Нет, — тихо ответила Наталья. — Мне тебя жаль.
Минуло два года.
Андрей не скатился, не запил, не пропал в деревенской тоске — бывает, что дурные предсказания не сбываются. Он всё-таки решил остаться человеком. Старый внедорожник продал, а деньги отдал Полине на детскую коляску: прошлой осенью дочь вышла замуж за школьного учителя физкультуры. На свадьбе Андрей сидел у самого края стола, Наталья — рядом с дочерью. И впервые за много лет они оба плакали от одной и той же радости.
Наталья теперь живёт наполненно. Работа, заботы, сад, люди. Весной пришло распоряжение: ей вручили знак отличия за работу в здравоохранении и премию. Тогда гуляло всё село.
А Андрей? Каждое воскресенье он подходит к её калитке. Не заходит в дом — только до калитки. То дров привезёт и поколeт, то доску в заборе заменит, то петли подтянет — сделает и уходит. Раз в месяц Наталья заворачивает ему пироги в чистое полотенце. Он несёт их к реке, садится на лавку и ест один, глядя, как течёт вода.
— И чего ты всё ходишь? — как-то спросил сосед, дядя Виктор. — Она же тебя обратно не зовёт.
— Не зовёт, — спокойно согласился Андрей.
— Тогда зачем?
Он долго не отвечал. Только смотрел на воду, будто искал там подходящие слова.
— Она однажды сказала мне фразу, — наконец произнёс он. — Я её теперь каждый день внутри себя повторяю. Не знаю, чем всё закончится. Может, ничем. Но пока эти слова во мне держатся, значит, я ещё не совсем пропащий.
Он поднялся, стряхнул с брюк пыль и пошёл к своему пустому дому.
А фраза, врезавшаяся ему в память навсегда, была совсем простая, без красивых оборотов. Даже не о любви:
«Первое прощение — это труд. Второе — выходной. Я простила тебя как чужого».
В селе об этой истории до сих пор спорят. Одни говорят: каменная женщина. Другие отвечают: нет, золотая. А тётя Раиса только толкнула соседку локтем и проворчала:
— Дурная… Одна такая на весь белый свет. Второй не сыщешь.
И почему-то вытерла глаза краем полотенца.