Только в тот раз рядом с ним была Наталья, а теперь напротив стояла пустая табуретка.
Андрей почему-то не сомневался: она одумается и вернётся. Не мог он поверить, что всё кончено. Двадцать лет вместе — не шутка. Дом своими руками поднимали, дочь на ноги ставили. Сердце ведь не рукавица, которую снял и забыл. Пройдёт неделя, успокоится — и придёт.
Ровно через неделю он явился к её калитке с цветами. Пионы нарвал прямо у забора. Наталья открыла дверь материнского дома, куда перебралась после ухода. Стояла ровная, тихая, в чистом переднике.
— Наташ, впусти. Я всё понял, правда. Марина уехала, я с ней даже не… Я будто ослеп тогда, Наташ.
— Я тебя прощаю, — спокойно ответила она.
— Ну вот же! Тогда я…
— Простить — не значит снова пустить в свою жизнь, — перебила Наталья. — Запомни это.
И дверь закрыла. Не с силой, не со злостью — просто прикрыла перед ним. И от этой тишины Андрею стало хуже, чем от любого хлопка.
Деревня ещё два месяца жила их историей. Слухи росли, как на дрожжах. Одни уверяли, что Наталья через неделю вернётся, другие шептались, что она через суд дом делить начнёт. Тётя Раиса окончательно укрепилась в своём мнении:
— Глупая баба! Ушла — и одна кукует! Такого мужика надо было за порог выставить без крошки, а она ему пироги носит!
Пироги действительно были. Каждый понедельник Наталья заворачивала выпечку в чистое полотенце и оставляла свёрток на гвозде у калитки своего двора. Дом пока числился за ней. Андрей приходил, забирал еду, а потом возвращал выстиранное полотенце. Без слов. Они оба молчали.
А дальше случилось то, чего в селе никто не ожидал.
Наталья не сломалась, не высохла от тоски, не начала плакать по ночам. Напротив — словно расправилась. Осенью её назначили старшей медсестрой по району. Не по знакомству, не за красивые глаза, а потому что люди знали: к Наталье Сергеевне едут и за тридцать километров, ведь она не ошибётся и не станет говорить неправду. При ней фельдшерский пункт привели в порядок. Не на грант и не по распоряжению сверху — просто всем селом помогли. Мужчины поставили новые окна, женщины сшили занавески. Наталья устроила там небольшой тёплый уголок: чайник, чашки, полку с книгами. Говорила: «Пока очереди ждёте — посидите, согрейтесь». Потом в пункте появился интернет, и она научилась записывать людей к врачу через сайт, чтобы старикам не приходилось занимать очередь с шести утра.
По воскресеньям приезжала Полина, уже практиканткой в районной школе. Они сидели вдвоём на завалинке и пили чай с брусникой.
— Мам, тебе его жалко? — однажды спросила дочь.
Наталья долго смотрела в сад, потом тихо сказала:
— Знаешь, что страннее всего? Нет. Впервые за двадцать лет у меня внутри стало спокойно. Я ведь столько лет слушала его, терпела обиды, проглатывала слова. А теперь — тишина. И она хорошая.
— А папу?
— Его жалко, — просто ответила Наталья. — Жалость я ему и оставила. Это последнее человеческое, что во мне к нему осталось. Ни больше, ни меньше.
Андрей тем временем жил в опустевшем доме. Двор и правда зарос травой: косу он брал, начинал махать — и бросал. Казалось, если скосит всё до конца, тогда уже совсем нечем будет себя занять. Он ходил на работу, ел её пироги, ночевал в дальней комнате, где когда-то спала Наталья, — там почему-то было не так страшно. На День села он не вышел. И на Родительский день впервые за двадцать лет не поехал на кладбище к тёще: стыдно стало. Покойница при жизни не раз говорила: «Наталья у меня — золото, ты её береги, Андрей, другой такой не найдёшь». Тогда он над этими словами смеялся.