Во второй раз всё повторилось спустя год — в самом конце июля, когда в селе отмечали День села.
Праздник был привычный, из тех, что каждый ждал заранее: площадка перед клубом, длинные столы с домашними пирогами, районный духовой оркестр, люди из соседних хуторов и деревень, да ещё городские гости, приехавшие навестить родню. Среди приезжих оказалась и троюродная сестра Андрея с дочерью — Мариной. Марина теперь жила в Киеве, трудилась в салоне красоты, была разведена, говорила громко, смеялась ещё громче, ходила в белом платье и щеголяла золотистыми ногтями. Когда-то, лет двадцать назад, они с Андреем сидели за одними школьными партами.
Наталья заметила их ещё с утра. Видела, как Андрей всё время держится возле Марины у сцены. Как она то и дело касается его локтя. Как они смеются — не просто вместе, а будто одним смехом на двоих, своим, отдельным от всех остальных.
И село тоже всё видело. Бабы украдкой переглядывались, мужики делали вид, будто внимательно слушают трубы и барабан. Кто-то уже вынул телефон, ожидая, что будет продолжение.
А Наталья стояла возле стола с пирогами и молча наблюдала. Без суеты, без дрожи в руках. Так смотрит человек, который уже однажды видел похожую сцену и заранее понимает, к чему она приведёт. Да и знала она больше остальных: Андрей стал ей чужим не сегодня и не из-за Марины. Ещё с весны в нём что-то отдалилось — речь стала не та, прикосновения будто чужие, взгляд всё чаще прятался в пол. Наталья вопросов не задавала. Она умела ждать.
К вечеру оркестр заиграл вальс. Марина, смеясь, повисла Андрею на шее: дескать, научи танцевать, я теперь столичная, все эти вальсы давно позабыла. Андрей обнял её уверенно, привычно, как человек, который хорошо помнит движение. И в ту же секунду увидел Наталью. Она стояла совсем рядом, шагах в двух. Спокойная. Он встретился с ней глазами — и пальцы его заметно дрогнули.
Марина тоже повернула голову. И самое странное — испуга в ней не было. Она только криво усмехнулась и бросила:
— Что, землячка? Не поделим?
На площади вдруг стало так тихо, что слышно было, как кто-то кашлянул у дальнего стола. Оркестр доиграл последние ноты и тоже смолк. Люди застыли: сейчас, думали, начнётся — крик, слёзы, волосы в кулаках, платок в пыли, всё как в старых бабьих историях. Две сотни человек стояли и будто разом перестали дышать.
Наталья сделала к ним пару шагов. Сначала посмотрела на Марину — не зло, не с ненавистью, а почти жалостливо, как смотрят на птицу, забившуюся зимой под окно. Потом перевела взгляд на мужа.
— Андрей, — произнесла она негромко и ровно, но в наступившей тишине её услышали даже у края площади. — Прощай. Я ухожу к маме. Дом оставляю тебе. Живи, как считаешь нужным.
Она развернулась и пошла через площадь — прямо, спокойно, не ускоряя шага, лишь слегка кивая тем, кто попадался на пути. Люди молча расступались перед ней.
Марина ещё попыталась засмеяться, но смех вышел уже слабый, неуверенный. Андрей остался стоять, словно его прибили к месту, и слышал, как за спиной заговорило село. Не ругали — только охали, шептались, втягивали воздух.
Когда он вернулся домой, в избе стояла тишина. Андрей переступил порог и застыл: вроде бы всё было на своих местах, но дом уже казался чужим. У порога не было её тапочек. В ванной с крючка исчез халат. На трюмо не лежала расчёска. Наталья ушла без шума, забрав только то, что принадлежало ей.
На кухонном столе стоял пакет с пирогами: с капустой, с рыбой и сладкий — его любимый, с брусникой. Рядом лежала записка:
«Еда в холодильнике. Печь растопить сумеешь. Будь человеком — Марине плохого слова не говори. Она тоже человек, просто заблудилась. Наталья».
Андрей перечитал эти строки четыре раза. Потом опустился на табуретку посреди кухни и заплакал. Он плакал так же, как год назад.