Мол, в своём старом свитере он будет чувствовать себя чужим, да и вам станет неудобно. Она сказала, что потом пришлёт запись. Мы с отцом посоветовались и решили: не надо нам ехать. Зачем портить вам праздник?
Ирина молчала, а в груди у неё медленно поднималось тяжёлое, вязкое чувство. Это была не ярость и даже не простая обида — скорее вымотанная, горькая печаль. Перед глазами вдруг всплыло давнее: она через неделю после роддома стоит у плиты, едва держась на ногах, Матвей уже третий час заходится криком, а сил больше нет совсем. И в этот момент на пороге появляется мама с пакетами и спокойно говорит: «Иди ложись, я с ним побуду». Потом она ночевала на неудобном диване, вскакивала к детской кроватке каждые пару часов, утюжила пелёнки и тихонько напевала старые колыбельные. Отец же каждое воскресенье трясся по разбитой дороге на своей старенькой машине, привозил мясо, творог, молоко. Когда у коляски отвалилось колесо, он без лишних слов забрал её в гараж, к утру вернул исправной и даже благодарности не ждал.
Светлана Павловна за весь этот год наведывалась всего четыре раза. Всегда безупречная: свежий маникюр, выглаженный костюм, аккуратный пакет с подарком из ближайшего супермаркета. Матвея она брала на руки осторожно, словно боялась повредить дорогую статуэтку, делала несколько кадров для соцсетей, подписывала что-то вроде «Мой ангелочек» — и уже через двадцать минут торопилась по своим важным делам. Ирина её за это не судила: свекровь действительно жила в ритме встреч, совещаний и ресторанных ужинов. Но теперь, увидев пустоту напротив фамилий своих родителей, Ирина вдруг ясно поняла: эти редкие визиты Светланы Павловны и то, что делали для них мама с отцом, нельзя поставить на одну чашу весов.
Она набрала номер свекрови. Та ответила почти мгновенно, бодрым, привычно деловым тоном:
— Да, Ириночка? Только быстро, пожалуйста, я сейчас на микротоках, аппарат уже работает.
— Светлана Павловна, почему моих родителей нет среди приглашённых? — спросила Ирина прямо.
На другом конце на секунду стало тихо. Видимо, процедуру всё-таки остановили. Когда свекровь заговорила снова, голос у неё был уже другим — мягким, тягучим, почти ласковым.
— Ириночка, ну зачем сразу так? Я ведь как раз о твоих родителях и подумала. Там будет французское меню: устрицы, улитки, сомелье. Твоя мама, извини, такого никогда не пробовала. Они начнут смущаться, путаться в приборах, краснеть. Разве им это нужно? Я честно сказала: лучше спокойно остаться дома, а я потом видео пришлю. Что в этом плохого?
Ирина смотрела на заснеженный балкон дома напротив и понимала: Светлана Павловна действительно считает свои слова заботой. Она не собиралась унижать намеренно, просто привыкла распоряжаться чужой жизнью так же уверенно, как меню на банкете. В её мире статус был отдельным языком, и она искренне не замечала, как под видом заботы отталкивает людей.
— Вы сказали моей маме, что они с отцом могут поставить нас в неловкое положение.