Она, как выяснилось, была человеком в науке большим — профессором в том же университете. Из тех городских образованных женщин, что всю жизнь среди книг, в очках, с правильной речью и такими словами, которые простому человеку не сразу и разберёшь. И именно тогда я впервые остро почувствовала: моя Юлия начала меня стыдиться.
Не потому, что злая стала, нет. Дочь у меня сердце имела доброе. Только всё чаще старалась держать меня подальше от своей новой семьи. На свадьбу, конечно, пригласила — как же без матери. Но посадила где-то сбоку, почти в уголке, и весь вечер сама была как натянутая струна. Всё боялась, что я вдруг скажу что-нибудь по-деревенски, выдам свой говор, неловко возьму вилку или что Галина Павловна заметит мои натруженные, грубые руки.
А после свадьбы и того хуже пошло. Познакомить меня со свекровью по-настоящему, пригласить вместе за стол, свести нас по-человечески Юлия всё откладывала. То Галина Павловна занята, то я приехала не в тот день, то обстоятельства какие-то нашлись. А я ведь не слепая была. Всё понимала без объяснений. Неловко дочери за мать-доярку перед профессорской роднёй. Мать простая, необразованная, говорит не так, по театрам не ходила, умных книжек не читала. Разве такую удобно показывать людям с кафедры.
Один случай я до сих пор забыть не могу. Будто заноза в сердце осталась. Приехала я как-то к Юлии в город, набрала ей гостинцев из деревни: творога свежего, сметаны густой, грибочков солёных, всего домашнего, своего. А у неё в тот день как раз сидела в гостях Галина Павловна. Юлия встретила меня прямо в коридоре, сумки мои быстро из рук забрала и шёпотом, чтобы свекровь не услышала, сказала: мол, мам, ты бы, наверное, домой поехала, а то у нас гости, неудобно сейчас.
И я развернулась. Так и ушла с теми пустыми руками, будто лишняя. Никого не увидела, за стол не села, даже чаю не выпила. Полдня тряслась в электричках туда, потом столько же обратно — только для того, чтобы собственная дочь остановила меня у порога и не решилась показать профессорше. Всю дорогу домой я плакала, отвернувшись к окну, чтобы люди не разглядывали. А Юлии потом ни словом не попрекнула. Проглотила эту боль, как привыкла за жизнь проглатывать многое.
И всё равно настоящей злости на неё у меня не было. Вернее, обида жгла, конечно, но я её прятала и больше себя винила. Думала: может, правильно она стесняется. Я ведь и правда тёмная, простая, неучёная. Ей со мной перед такой роднёй трудно. Своё дело я сделала — вывела дочь в люди, подняла, дала ей дорогу. А дальше, видно, моё место где-нибудь сзади, чтобы не мешать и не бросаться в глаза. Так я себя уговаривала и лишний раз не лезла.
А потом настал день Юлиной защиты. Самый важный день, ради которого, казалось, я двадцать лет не разгибала спины. Моя девочка должна была защищать диссертацию и становиться кандидатом наук. Юлия и тогда не особенно обрадовалась моему приезду. Сказала: «Мам, там будет вся кафедра, профессора, Галина Павловна в комиссии. Ты только посиди тихонько, хорошо?» Я сразу закивала. Конечно, доченька, посижу молча, где-нибудь с краю. Я не помешаю, только посмотрю одним глазком на твою радость.
Приехала я из своей деревни, достала единственное приличное платье, которое берегла на большие праздники, повязала аккуратный платочек и прошла в самый последний ряд большого зала. Вокруг сидели учёные люди: молодые мужчины в костюмах, строгие женщины, важные профессора. А я сидела тихо, прятала под платком свои шершавые пальцы и чувствовала себя чужой в этом красивом, умном мире, который сама же когда-то для дочери и выстрадала.
Юлия выступала уверенно, говорила складно и красиво. В её научных словах я почти ничего не понимала.