Зато я видела другое: члены комиссии переглядывались, одобрительно кивали, кто-то делал пометки, и по лицам было ясно — всё у моей Юлии получается как надо. У меня внутри будто колокол звонил от гордости.
Наконец выступление закончилось. Потом было голосование, какие-то официальные слова, и председатель объявил, что Юлии присуждена степень кандидата наук. Зал зааплодировал. Я уже хотела тихонько перекреститься от радости, как вдруг со своего места поднялась Галина Павловна — та самая свекровь, профессор, женщина видная, суховатая, в строгом костюме, с серебром в волосах и очками на тонкой оправе. Она попросила разрешения сказать несколько слов напоследок — как старший член комиссии.
Сначала она говорила о диссертации, о научной ценности, о выводах и методах. Я снова мало что улавливала. А потом её голос изменился, стал мягче и глубже.
— Коллеги, — сказала она, — позвольте мне сейчас сказать не о формулах, главах и списке литературы. Есть вещи, которых не вписывают в дипломы и научные работы. За каждым молодым учёным всегда стоит чья-то судьба. И за нашей сегодняшней соискательницей стоит человек, без которого не было бы ни этой защиты, ни самой Юлии такой, какой мы её знаем. Я позволила себе кое-что узнать, прошу простить мне эту прямоту. Мне хотелось понять, на какой земле выросла жена моего сына. И я узнала многое.
В зале сразу сделалось тихо. Юлия побледнела и обеими руками ухватилась за край кафедры. Даже с последнего ряда я заметила, как она напряглась. А Галина Павловна продолжала уже звонче:
— Эту девочку вырастила одна мать. В селе. Без мужа, без поддержки, своими силами. Простая женщина, доярка. Она вставала затемно, мыла полы, работала на ферме, возила молоко на рынок за сорок километров, недосыпала ночами, лишь бы у дочери были учебники, занятия, репетиторы и шанс выбраться дальше. В эту диссертацию вложены не только знания и труд самой Юлии. В неё вложены двадцать лет материнской жизни, усталости, терпения и рук, стертых работой. Вот кто, по правде, был главным руководителем этой работы. И мне хочется, чтобы сегодня мы все увидели эту женщину и поклонились ей. Валентина Сергеевна, я знаю, что вы здесь. Пожалуйста, встаньте. Этот день принадлежит вам не меньше, чем вашей дочери.
И весь зал разом повернулся ко мне. Ко мне — старой женщине в платочке, забившейся в самый дальний ряд. Я сидела, будто окаменела. Сердце стучало так, что в ушах шумело, а ноги словно приросли к полу. Но Галина Павловна смотрела через весь зал прямо на меня и улыбалась — не холодно, не сверху вниз, а по-настоящему, по-человечески.
Тогда я поднялась.
И следом поднялись все. Профессора, молодые учёные, аспиранты, вся эта нарядная, умная публика встала и начала хлопать. Мне. Доярке с потрескавшимися ладонями. Хлопали стоя, будто я была не деревенская мать, а большая артистка на сцене.
Я стояла и плакала. Слёзы катились по щекам, а вытереть их я не решалась: руки всё ещё прятала, стыдилась своих трещин и узловатых пальцев. И тут Галина Павловна, словно прочитав мои мысли, произнесла на весь зал:
— Не прячьте ваши руки, Валентина Сергеевна. Это самые прекрасные руки в этом зале. Такие руки надо целовать.
После этих слов я уже не выдержала и разрыдалась вслух.
А Юлия… моя Юлия, уже кандидат наук, при всех сорвалась с места, сбежала со сцены и бросилась ко мне через весь зал. Обняла так крепко, как в детстве, и тоже заплакала.
— Мама, прости меня, — шептала она сквозь слёзы. — Прости, что я тебя стеснялась. Какая же я глупая была… Это ты должна стоять там, на сцене, не я. Прости меня, мамочка.
Мы стояли, прижавшись друг к другу, и обе плакали, а вокруг не смолкали аплодисменты. И в ту минуту все мои бессонные ночи, все натруженные руки, все дороги с молоком за сорок километров окупились одним этим объятием и этим залом, поднявшимся передо мной.