Её голос внезапно осел, стал глухим и жёстким.
— Это не просто земля, — выговорила Валентина Сергеевна, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Это мой запас на чёрный день. Земля дешеветь не будет, только в цене растёт. Я этот участок Антону, племяннику своему, на свадьбу обещала.
Антон. Тот самый племянник, который к тридцати годам так и не устроился ни на одну нормальную работу, зато безошибочно знал, когда у тёти появляются деньги. Он брал у неё то на «перспективное дело», то на «один очень выгодный проект», и всякий раз этот гениальный замысел исчезал через несколько дней вместе с выданной суммой.
— Вот как? — я чуть развела руками, старательно изображая полное непонимание. — А почему тогда, Валентина Сергеевна, наш случай хуже? Машина у нас разваливается на ходу, я вкалываю до изнеможения. Если вы нам семья, значит, ваш участок — тоже семейный резерв. Продадим землю, отправим вас в хороший санаторий в Полтаве, купим нормальную машину, а если что-то останется — заменим холодильник. Мы ведь родные люди, вы сами только что это сказали. У нас всё общее: ваше — наше, наше — ваше.
Свекровь медленно поднялась с дивана. Ещё минуту назад она жаловалась на больные колени и головокружение, но теперь от немощи не осталось и следа. В её взгляде полыхала чистая, обиженная ярость человека, у которого посмели тронуть собственность.
— Ты… ты на мою землю рот раскрыла? — прошипела она. — Да как тебе такое в голову пришло? Это наследство! Это память о покойном Григории!
— Память — вещь важная, — ответила я ровно, не отводя глаз. — Только вы сейчас предлагали мне оплатить ваш отдых деньгами, которые я зарабатываю ночами на холодном складе, разбирая поставки роз. Объясните, чем мой труд хуже вашего заросшего бурьяном участка? Если мы правда одна семья, давайте делить всё честно. Вы нам — землю, мы вам — Полтаву.
Валентина Сергеевна резко повернулась к сыну, будто только он мог спасти её от этой несправедливости.
— Дмитрий! Ну скажи ей хоть ты! Она меня без всего оставить хочет! Участок отнять вздумала!
Дмитрий перевёл взгляд с меня на мать. Я прямо видела, как внутри него идёт тяжёлое сражение привычной покорности с остатками здравого смысла. На этот раз здравый смысл всё-таки победил. Наверное, потому что ещё вчера он сам лежал под машиной в темноте и под дождём, пытаясь оживить карбюратор.
— Мам… Ирина права, — тихо сказал он. — Если тебе действительно так плохо, участок может нас всех выручить. Нам сейчас правда тяжело. Мы же не чужие люди, ты сама это повторяешь. Значит, надо помогать друг другу.
Свекровь смотрела на нас так, словно мы предложили ей не продать землю, а собственноручно проглотить чемодан. Её удобная хитрость, где родство работало только в одну сторону, вдруг столкнулась с такой же логикой, но направленной обратно. И оказалось, что быть «одной семьёй» приятно лишь тогда, когда чужие деньги текут к тебе.
— Не нужна мне ваша Полтава! — наконец сорвалась она.