В сообщении я изложила всё так, чтобы каждую фразу можно было перечитать. Письменные слова уже не растворяются в воздухе, не превращаются потом в «ты не так поняла» и «я такого не говорила». Это почти бумага, почти доказательство.
«Алёна, я вышла на пенсию, и мои доходы стали намного меньше. Я больше не могу содержать нас обеих и оплачивать все расходы одна. Предлагаю договориться по-честному: либо ты берёшь на себя половину коммунальных платежей и сама покупаешь себе продукты, либо до конца июня находишь другое жильё и переезжаешь. Выбирай тот вариант, который тебе подходит. Я не возражаю».
Я нажала «отправить» около девяти вечера. Алёна сидела у себя в комнате, оттуда доносилась музыка. Почти сразу музыка оборвалась. Ещё через минуту хлопнула дверь, и она вышла в коридор с телефоном в руке. Я как раз ставила чайник на плиту.
— Тётя Валентина, а раньше нельзя было предупредить? — спросила она таким тоном, будто я сообщила о катастрофе. — У меня фитнес-клуб уже оплачен. Я не могу вот так взять и съехать.
— Я и не требую, чтобы ты уходила сегодня ночью, — спокойно ответила я. — У тебя есть два месяца. Или остаёшься, но участвуешь в расходах пополам.
— Пополам коммуналку — это сколько вообще?
— Я написала: коммунальные платежи и еда для себя. Свет, вода, газ, отопление — в среднем выходит около двух тысяч гривен. Продукты, если без излишеств, ещё примерно три-три с половиной тысячи.
Алёна замерла посреди коридора. Рука с телефоном опустилась, губы чуть зашевелились — она считала. Потом молча развернулась и ушла обратно в комнату. Минут через пятнадцать зазвонил мой телефон.
Это была Галина.
По её голосу можно было подумать, что я не попросила взрослую племянницу участвовать в расходах, а выгнала её босиком на мороз.
— Валя, ты это серьёзно? — начала сестра без приветствия. — Ты решила брать деньги с Алёны? За что? За комнату, которая и так у тебя пустая стояла?
— Галина, она не пустая, — ответила я. — Там пять лет живёт взрослый человек. Он пользуется водой, светом, теплом, ест каждый день. Я теперь на пенсии, у меня чуть больше восьми тысяч гривен. Я просто больше не вытягиваю.
— Ой, только не начинай, — фыркнула она. — Ты всю жизнь в бухгалтерии проработала, у тебя наверняка что-то отложено. А девочка только становится на ноги. Куда ей теперь идти? На съём за сумасшедшие деньги? Ты вообще знаешь, сколько сейчас стоит нормальная однокомнатная квартира?
— Примерно представляю, — сказала я. — И ещё представляю, сколько я за эти пять лет потратила на неё, пока она жила у меня бесплатно.
На другом конце повисла тяжёлая пауза. Потом Галина зло выдохнула.
— Ты никогда её по-настоящему не любила. С детства. Я просила посидеть с ней — у тебя всегда находились дела. Она болела — ты ни разу не приехала. А теперь решила окончательно показать своё отношение. Так и скажи: тебе жалко угла для родной племянницы.
— При чём здесь «не любила»? — у меня похолодели пальцы. — Я пять лет её кормила.
— Кормила! — передразнила Галина. — Налила тарелку супа — уже подвиг совершила. Она вообще ест как птичка. И потом, ты ей тётя. Радовалась бы, что в квартире не одна, что рядом живой человек. А ты достала свой вечный калькулятор и начала всё высчитывать до копейки. Стыдно, Валя.
Я молча сбросила звонок. Руки дрожали, но слёз не было. Меня трясло не столько от обиды, сколько от странного, тяжёлого ощущения: будто меня не просто использовали, а ещё и объявили виноватой за то, что я перестала это терпеть.
На следующее утро я зашла в соцсети — хотела проверить, не написала ли подруга. От подруги сообщений не было, зато на странице Алёны висела свежая запись. Обычно её публикации были от меня скрыты, она давно закрыла доступ, но в этот раз, видимо, не разобралась с настройками. Или просто была уверена, что я туда не заглядываю.
«Кто бы знал, что самый сильный прессинг в жизни будет не от начальства и не от налоговой, а от родной тёти. Пять лет живу у неё в комнате (!!), всё было нормально, а стоило ей выйти на пенсию — она вдруг начала считать мои деньги.
Теперь условие: плати за жильё или убирайся. И это при том, что комната без меня всё равно стояла бы пустая, максимум там хранились бы банки с огурцами. Вот такая семейная благодарность. Спасибо, тётя, что наконец показала: я для тебя всегда была обузой. Теперь я поняла, кто ты на самом деле».
Под записью уже стояло сорок восемь лайков. В комментариях её подружки наперебой писали: «Кошмар», «Держись, солнышко», «Некоторые люди вообще не способны любить», «Съезжай и не унижайся».
Я перечитала этот пост трижды. За все пять лет Алёна ни разу не поблагодарила меня за то, что я пустила её к себе. Ни разу не принесла коробку конфет без повода, не купила цветов, не сказала: «Тётя Валентина, давайте сегодня я приготовлю ужин». Зато теперь я оказалась жестокой, потому что комната, видите ли, без неё служила бы складом для банок с огурцами.
И тогда я впервые за долгое время поступила без оглядки на Галину и без попыток договориться с Алёной. Я сама разобралась, какие у меня есть права. Квартира моя, Алёна в ней не зарегистрирована, договора аренды между нами нет. Значит, я имею право попросить её освободить жильё в разумный срок. Если откажется — можно обращаться в суд. Но до крайностей доводить я не хотела. Я решила дать ей не два месяца, а три, чтобы никто потом не сказал, будто я выставила её без предупреждения. До конца августа.
Никаких заявлений я пока писать не стала. Просто купила конверт, распечатала свои расчёты за пять лет и решила приложить к ним все подтверждения, которые успела собрать.