В конце мая я оформила пенсию и первым делом разложила перед собой квитанции за прошедшие двенадцать месяцев. Тридцать лет в бухгалтерии даром не проходят: привычка сводить цифры осталась. Перепроверила дважды — ошибки не было. С Алёной мы расходовали воды и электричества почти на сорок процентов больше, чем я тратила одна пять лет назад. А ещё отопление, вывоз мусора, взносы, мелкие платежи. Прибавила продукты, порошки, чистящие средства — и вышло, что содержание племянницы обходится мне примерно в четыре тысячи восемьсот гривен каждый месяц. А моя пенсия — восемь тысяч пятьсот шестьдесят гривен. На такие деньги вдвоём не вытянуть.
Алёна поселилась у меня, когда поступила в университет. Тогда сестра Галина позвонила и попросила почти умоляющим голосом:
— Валентина, ты же одна живёшь в двухкомнатной квартире. Пусть девочка у тебя поживёт, пока учится. Общежитие — не сахар, а снимать жильё нам дорого.
Слово «дорого» я тогда не совсем поняла. Галина работала кадровиком на заводе, её муж там же был мастером, оба получали вполне прилично. Но у сестры всегда был особый талант: представить ситуацию так, будто все вокруг обязаны понять, посочувствовать и уступить. Я согласилась. Всё-таки племянница, не посторонняя. Думала, поживёт год-другой, освоится, а там видно будет.
Первое время Алёна была почти незаметной. Училась, готовилась к зачётам, сдавала сессии, иногда даже мыла посуду — правда, только если я прямо об этом просила. На втором курсе она стала возвращаться всё позже. Появились подруги, потом молодой человек. Я в её жизнь не вмешивалась: взрослая уже, пусть сама разбирается со своими отношениями.
Только вместе с этой взрослой жизнью из квартиры исчезли последние следы её участия в быту. Мусор она больше не выносила, хлеб не покупала, ванну после себя не споласкивала. Я приходила с работы, а в мойке стояли три чашки и тарелка с присохшей кашей. На плите — сковородка, в которой что-то жарили почти без масла, и после этого её уже легче было выбросить, чем отмыть.
Я пыталась разговаривать спокойно. Алёна слушала, кивала, виновато улыбалась, говорила: «Да, тётя Валентина, завтра всё уберу». Но завтра наступало, а ничего не менялось. Я всю жизнь привыкла к порядку и к тому, что если люди договорились, значит, договорённость надо выполнять. Здесь же получалось иначе: слова произносились только для того, чтобы я отстала.
На четвёртом курсе я впервые подняла тему денег. Мы ужинали. Алёна ела котлеты, которые я пожарила после полного рабочего дня, и одновременно что-то печатала в телефоне.
— Алён, я хотела спросить, — начала я. — Ты не думала найти подработку? Хотя бы на личные расходы: проезд, связь, косметику. Мне уже тяжело всё тянуть одной.
Она оторвалась от экрана и посмотрела на меня так, будто я сказала что-то ужасное.
— Тётя Валентина, ну вы же понимаете, у меня диплом скоро. Какая подработка? Мама сказала, что вы поможете до окончания учёбы.
Мама сказала. Вот так просто. Моя сестра Галина всё уже решила за меня: что я помогу, что потерплю, что вытяну ещё год, а если понадобится — и больше. Меня никто не спросил, есть ли у меня силы и возможность. Тогда я снова отступила. Уговорила себя: пусть защитится, пусть спокойно доучится, а потом начнёт самостоятельную жизнь.
Диплом Алёна защитила в июне. Я купила торт, поздравила её, искренне порадовалась. Надеялась, что теперь она займётся работой и постепенно подыщет себе жильё. Но июль прошёл под лозунгом «я отдыхаю после учёбы». В августе она уехала с подругами к морю — Галина помогла ей занять деньги. В сентябре Алёна заявила, что рассылает резюме, только «сейчас рынок сложный, вы же сами понимаете». В ноябре она всё-таки устроилась ассистентом в офис, но зарплату называла такую, что снять комнату не получилось бы даже с соседками.
— Тётя Валентина, ну куда я сейчас уйду? — сказала она однажды. — Давайте я буду вам что-то давать за коммунальные. Сколько там выходит?
— Свет, вода, газ — зимой примерно тысяча шестьсот гривен, — ответила я.
Она кивнула и перевела мне на карту четыреста восемьдесят гривен. Через месяц повторила. В феврале уже «забыла». Я напомнила, а Алёна тяжело вздохнула: зарплату задержали. После этого я больше не спрашивала.
К тому времени я прекрасно понимала: сама я её не выставлю, пока не произойдёт что-то, что подтолкнёт меня к решению. Такой уж у меня характер — с родными идти на открытый конфликт мучительно трудно. Мне проще урезать себя, чем поставить человека перед фактом. И я урезала.
Перестала покупать хорошую обувь, стала ходить в самую дешёвую парикмахерскую, реже встречалась с подругами, потому что даже чашка кофе в кафе означала лишние траты. А дома вечерами свет горел сразу в нескольких комнатах, стиральная машина работала почти каждый день, в холодильнике появлялись йогурты и творожные сырки, которые я себе не брала. Алёна покупала их на свои деньги — только для себя — и ела, когда меня не было рядом.
В апреле мне исполнилось шестьдесят. После выхода на пенсию я наконец села и подсчитала всё до гривны. Пять лет. Шестьдесят месяцев. Даже если брать самый скромный расчёт и считать среднюю стоимость аренды комнаты, получалось, что Галина за мой счёт сэкономила около двухсот восьмидесяти тысяч гривен.
Я не требовала с Алёны аренду. Честно говоря, и сейчас не стала бы требовать. Но оплачивать за двоих еду, коммунальные услуги, порошок, мыло, чистящие средства и прочие бытовые мелочи при пенсии чуть больше восьми тысяч гривен — это уже было не добротой. Это было медленным вычитанием из моей собственной старости.
В тот вечер я написала Алёне сообщение. Не позвонила и не стала начинать разговор на кухне, потому что заранее знала: устно она снова сведёт всё к вздохам, обещаниям и просьбам подождать. Мне нужен был не очередной разговор, а спокойный письменный текст, к которому можно вернуться и который невозможно переиначить через пять минут.