Долго — так долго, что время потеряло всякий смысл. Он тащил себя вперёд почти на одних локтях, сдирая кожу о колючие камни, то проваливаясь лицом в землю, то снова заставляя себя подняться. Временами ему казалось, будто он уже не в сознании. В горячечном бреду слышался голос Валерии, мерещились её ладони у него на щеках, хотя разум упрямо твердил: её здесь нет. Она далеко. В своей деревне, под крышей родного дома.
Двое суток он пролежал в этой убогой будке, то приходя в себя, то снова проваливаясь в тяжёлую темноту. Его трясло от жара, боль выкручивала тело, под рёбрами при каждом вдохе неприятно щёлкало, словно внутри что-то треснуло. Левая рука распухла, наливалась тяжестью и почти не слушалась. И всё же он остался жив. Артём всегда умел выкарабкиваться.
С трудом он приподнялся, ухватившись за проржавевшую стенку, и сквозь стиснутые зубы выдохнул глухой стон. Мышцы ломило, кожа горела, но лихорадка отступила, а мысли наконец стали яснее. Пошатываясь, он добрался до единственного невыбитого окна, рукавом размазал по стеклу слой грязи и посмотрел наружу. Перед ним лежал серый карьер — пустой, мёртвый, молчаливый. Ни техники, ни рабочих, ни случайных людей.
— Надо уходить, — сипло произнёс он, едва узнавая собственный голос.
Выбравшись из вагончика, Артём остановился, огляделся и заметил какую-то ржавую миску, в которой скопилась дождевая вода. Он пил жадно, почти захлёбываясь, пока в горле не перестало резать от сухости. Потом опустил взгляд на себя: порванные брюки, заляпанные грязью разбитые ботинки, ладони, изрезанные до крови. Вид у него был такой, будто он несколько недель скитался без крыши над головой. Но сейчас это не имело ни малейшего значения.
Медленно, экономя каждое движение, он побрёл к пологому подъёму, уходившему наверх, туда, где должна была проходить дорога.
Дмитрий и не думал отступать. После похорон дом наполнился тяжёлой тишиной, в которой каждое слово звучало лишним, а каждый взгляд — подозрительным. Дни тянулись вязко и медленно, и он использовал любую возможность, чтобы подобраться к Наталье ближе. Играл с Платошей, прекрасно понимая, что ребёнок — самое уязвимое место в её сердце. Утром приносил кофе прямо в спальню, заботливо набрасывал ей на плечи плед, придумывал случайные поводы коснуться её пальцев или задержать на ней взгляд чуть дольше, чем следовало.
Но Наталья оставалась закрытой. Холодной, жёсткой, недоступной — как мартовская корка льда на чёрной воде.
— Не надо, Дима, — резко обрывала она его попытки. — Между нами ничего не осталось. Ты держишься рядом только из-за денег.
— Ты ошибаешься, — отвечал он мягко, почти нежно, хотя в глазах мелькала хитрая усмешка. — Я здесь из-за тебя.
Наталья лишь криво усмехалась, уходила к себе и запирала дверь изнутри.
Но на третий день после похорон всё сорвалось с привычных рельсов. Юлия, удивительно быстро освоившаяся в роли хозяйки положения, поздно вечером закатила скандал в гостиной. Она требовала, чтобы Наталья немедленно занялась бумагами, иначе, по её словам, дело дойдёт до суда. Юлия кричала, взмахивала руками, стучала каблуком по полу, и в её голосе звенела та самая бесцеремонная уверенность, от которой у Натальи темнело в глазах.
— Ты думаешь, я не вижу, зачем ты всё затягиваешь? — выкрикивала Юлия, задыхаясь от злости. — Ты нарочно тянешь время! Я тоже его дочь! У меня есть ДНК-тест! И ребёнок у меня есть! Ты не смеешь оставить меня без отцовского наследства!
Когда Юлия наконец вылетела из комнаты, с такой силой хлопнув дверью, что дрогнули стёкла, Наталья бессильно опустилась на диван и прикрыла глаза. Усталость накрывала её с головой, будто тяжёлое мокрое покрывало. Она вздрогнула, лишь когда рядом бесшумно сел Дмитрий, сжимая в руках бутылку коньяка.