С тобой что-то произошло. Я это чувствую. Только не уходи, слышишь? Не бросай меня одну. Я рядом… я жду. Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Буду ждать, сколько потребуется, хоть до конца жизни. Только вернись. Пожалуйста… Артём…
Он уже не мог понять, звучит ли это на самом деле или рождается в горячечном мраке его сознания. Но именно этот голос тянул его вперёд. Заставлял шевелиться, подниматься, делать ещё одно движение, хотя колени подламывались, а каждый вдох прожигал грудь так, будто внутри полыхал огонь.
Ему надо было выбраться. Уйти. Раствориться в темноте, спрятаться где-нибудь и залечь, как раненый зверь, который забивается в сырую нору и молча вылизывает кровь с собственной шкуры.
Но далеко он не ушёл. Карьер оказался громадным, с крутыми срезами, осыпающимися уступами и острыми каменными россыпями. Артём то цеплялся за выступы, то срывался вниз, скользя по щебню и сдирая кожу до крови. Потом снова полз, хрипло втягивая воздух. Каждое падение отнимало последние остатки сил, и он всё яснее понимал: ещё немного — и тело просто откажется ему подчиняться.
Он успел лишь протиснуться в тесную щель между каменными глыбами, когда до слуха снова донёсся рокот двигателей. Машины вернулись.
По дну карьера заскользили лучи фонарей. Они метались по мокрым камням, выхватывали из мрака ржавое железо, обломки породы, неподвижное тело Гальперина. Голоса приближались, становились резче, отчётливее.
Артём сжался, подтянув к себе руки, прикрыл веки и перестал дышать. Он понимал: если Бурый усомнился в словах своих тупоголовых исполнителей, он будет рыскать здесь до тех пор, пока не убедится, что мертвецов действительно двое. Сам Артём поступил бы точно так же. Убрал бы лишних свидетелей. Замёл бы следы. Бурый был из той же породы — холодный, расчётливый, безжалостный.
Совсем близко, почти над ним, заскрежетали по камням чьи-то подошвы. Артём вжался глубже в щель, ощущая, как ледяная грязь забирается под воротник. Он лежал без единого звука. Даже дыхание запер где-то в груди.
Рядом прошли двое. Один остановился и сплюнул.
— Пусто здесь, — буркнул кто-то низким голосом.
Шаги постепенно стихли. Потом начали отдаляться и голоса. Но Артём всё равно не двинулся. Он оставался в своём каменном провале и ждал. Ждал, пока они уедут совсем. Пока дождь перестанет забивать уши. Пока появится шанс выползти наружу и уйти так далеко, чтобы ни один человек из прежней жизни больше не сумел его отыскать.
Сознание распадалось на обрывки. Мысли путались с болью, холодом и с голосом Валерии, который не умолкал у него внутри. Он не понимал, почему именно она приходит к нему в этом бреду. Почему зовёт туда, где он сам может стать для неё бедой.
И всё же он поднимался. Снова и снова. Делал шаг, падал, полз дальше. Потому что внутри него жил зверь — тот самый, что привык выбираться из любой грязи и не сдаваться даже в самой плотной тьме.
Окончательно Артём очнулся только на вторые сутки. Бледное мартовское солнце просачивалось через щели старого вагончика, и узкие тёплые полосы ложились ему на лицо. Он лежал на продавленном матрасе, смотрел в ржавый потолок и пытался собрать воедино рваные куски памяти. Как он оказался здесь? Чей это вагончик? Когда он успел добраться до него? Всё плыло в вязкой мутной каше боли, холода и забытья.
Он помнил лишь одно: как полз.