Впервые малыша принесли ей на кормление совсем крошечным — сморщенным, тёплым, завернутым в белую пелёнку. Наталья осторожно прижала его к себе и вдруг с такой ясностью поняла: всё случилось так, как должно было случиться. Всё — правильно. Пусть муж ушёл. Пусть денег почти не осталось, а жильё чужое, съёмное. Зато вот он — её сын. Родной. Её кровинка. И больше ничей.
— Кирилл, — едва слышно прошептала она. — Кирилл Дмитриевич… Ты только не думай, что мама плачет от горя. Это от счастья.
Но слёзы всё равно текли по щекам одна за другой, и остановить их Наталья не могла.
Самыми тяжёлыми оказались первые годы.
Съёмную квартиру пришлось оставить: платить за неё стало просто нечем. Наталья собрала нехитрые пожитки и уехала обратно в родное село, к матери. Лариса Сергеевна встретила дочь без расспросов и упрёков. Радости тоже не показала. Только посмотрела на внука, долго помолчала и сказала:
— Ну что ж… Будем жить.
Поселились они в старом доме. Наталья устроилась в сельскую администрацию: перекладывала бумаги, составляла отчёты, заполняла справки. Платили немного, но на каши, молоко и самое необходимое хватало. Мать выручала как могла — оставалась с Кириллом, пока Наталья была на работе. Соседи тоже не проходили мимо: кто приносил распашонки, кто маленькие ботиночки, кто курточку — у кого дети уже выросли, а вещи ещё годные.
Кирилл рос мальчиком живым и сообразительным. В три года он уже узнавал все буквы, в четыре медленно складывал их в слоги, а к пяти носился на велосипеде по деревенской улице вместе с другими ребятами, будто всегда умел держать равновесие.
Однажды он спросил:
— Мам, у всех есть папы. А мой где?
Наталья знала, что этот разговор когда-нибудь случится. Не раз мысленно подбирала слова. И всё равно в груди на секунду стало тесно, будто ей не хватило воздуха.
— Твой папа далеко, — ответила она как можно спокойнее. — Он уехал.
— На долго?
— Да, сынок. Надолго.
— А он приедет обратно?
Наталья отвела взгляд и только через несколько мгновений сказала:
— Не знаю. Может, когда-нибудь.
Кирилл немного подумал, потом попросил:
— А покажи мне его фотографию.
Фотографий у Натальи не осталось. В тот день, когда Дмитрий ушёл, она собрала все снимки, вынесла их во двор и сожгла. Стояла рядом, смотрела, как огонь съедает лица на бумаге, и внутри у неё тогда было пусто.
— Нет у меня фотографии, — тихо произнесла она.
Кирилл нахмурился, но быстро нашёл выход:
— Тогда я сам его нарисую.
И нарисовал. На листе появился человек с широкими квадратными плечами, длинными ногами и огромными руками. Внизу Кирилл старательно вывел печатными буквами: «ПАПА». Потом прикрепил рисунок над своей кроватью.
Наталья долго смотрела на этот листок и ничего не сказала. Да и что тут можно было сказать?
Время шло своим чередом.
Кирилл подрастал, ходил в школу, заводил друзей, помогал бабушке на огороде. Наталья работала, управлялась по дому, иногда выбиралась в райцентр — купить сыну обувь, одежду или книги. Их жизнь постепенно стала привычной. Нелёгкой, но своей. Понятной до мелочей.
О Дмитрии она почти не вспоминала. Почти. Бывали ночи, когда Кирилл уже спал, а Наталья сидела у окна и невольно думала: что было бы, если бы тогда всё сложилось иначе? Если бы Дмитрий не ушёл? Если бы поверил ей, принял ребёнка, остался рядом? Кирилл рос бы с отцом. Ей не пришлось бы одной тянуть на себе всё. По вечерам они, может быть, сидели бы втроём на кухне и пили чай.
Но это были всего лишь «если бы». А на них жизнь не построишь. «Если бы» — не судьба, а выдумка. Сказка. А Наталья давно разучилась верить в сказки.
Она держалась за то, что у неё было на самом деле: за сына, за мать, за старый дом, где пахло сухими травами и деревом. За работу, где к ней относились с уважением. За тихие вечера, когда Кирилл делал уроки за столом, а она рядом вязала ему тёплые носки.
И всё, казалось, наконец встало на свои места. До того самого дня, когда Дмитрий вернулся.
Он появился в октябре, уже ближе к сумеркам.
Наталья только что пришла с работы. Кирилл сидел на крыльце и ждал её. Ему исполнилось десять: вытянулся, стал худым, высоким, и глаза у него были Дмитриевы — серые, чуть прищуренные, те самые, которые Наталья когда-то любила до боли.
У дома притормозила незнакомая машина. Дверца открылась, и наружу вышел мужчина.
Наталья не сразу поняла, кто перед ней. За десять лет Дмитрий сильно изменился: пополнел, у висков пробилась седина, одет был дорого — кожаная куртка, джинсы, массивные ботинки на толстой подошве. Но глаза остались прежними. Серые. С тем самым прищуром.
Он остановился у калитки.