Она подняла на меня совершенно потерянный взгляд, будто только сейчас до нее дошло, в какой яме она оказалась.
— Все, что лежало дома, он забрал, — выдавила она. — Ирина, я не понимаю, как мне теперь быть. Завтра детей кормить нечем. Сергей алименты урезал, он ведь узнал про Андрея и подал в суд. Я надеялась, что Андрей меня не бросит, что поможет, а он…
Договорить она не смогла. Согнулась, закрыла лицо руками и заплакала так, что у нее заходили плечи. Дыхание рвалось, слова превращались в какие-то хрипы.
Я сидела напротив и сама не знала, что во мне сильнее — жалость или злость. Жалко ее было до боли. Но вместе с тем внутри поднималось тяжелое раздражение. Как можно было настолько ослепнуть? Как можно было отдать свою жизнь, спокойствие детей, весь дом какому-то бездельнику, который рядом не стоял с ее бывшим мужем? Злило и то, что она ни разу меня не услышала. И больше всего — что расплачивались за ее «большую любовь» дети.
— Наталья, послушай, — сказала я как можно ровнее, хотя голос все равно дрожал. — Тебе надо поговорить с Сергеем. Честно. Без истерик. Объяснить, что Андрей ушел и, похоже, возвращаться не собирается. Может, Сергей войдет в положение. Может, пересмотрит алименты, если поймет, что ты осталась одна.
Она покачала головой.
— Я не пойду к Сергею, — прошептала она. — Не могу. Мне перед ним стыдно. Я столько всего натворила.
— А перед детьми тебе не стыдно? — тут я уже не выдержала. — Наталья, у тебя дома есть нечего! Какая сейчас гордость? Какое «не могу»? Иди к бывшему мужу, проси прощения, проси поддержки. У тебя просто нет другого варианта.
Она резко подняла голову. И я увидела в ее глазах знакомый блеск — тот самый, упрямый, почти болезненный.
— Ты ничего не понимаешь, — сказала она сдавленно. — Андрей вернется. Я знаю. Ему просто нужно время. Он не мог меня разлюбить вот так, в один день. Мы столько пережили вместе. Он испугался, да. Мужчины иногда пугаются ответственности. Он побудет один, все обдумает и вернется. И у нас снова все наладится.
Я смотрела на нее и не верила, что слышу это всерьез. Передо мной сидела женщина, которую бросили, обобрали, унизили, оставили с детьми без денег на еду, а она все еще цеплялась за фантазию, будто этот ничтожный тип вот-вот одумается. Она готова была оправдать что угодно, лишь бы он снова развалился у нее на диване и дымил сигаретой.
— Ты себя слышишь? — сказала я уже жестко. — Он тебя обокрал. Ты понимаешь это? Он жил за твой счет, за счет алиментов Сергея, которые предназначались детям. Он даже работу искать нормально не собирался. Твои дети сидели без фруктов и нормальной еды, пока он изображал из себя несчастного непризнанного мужчину. А теперь он забрал последние деньги и сбежал. И ты после этого ждешь его назад?
— Ты не понимаешь! — сорвалась Наталья. — И никогда не поймешь! Потому что у тебя такой любви не было. Ты всегда жила одна, сама себе хозяйка, со своими правилами, своими правильными словами и советами! А меня любили. По-настоящему любили! Андрей вернется. Обязательно вернется!
— Не вернется он! — я тоже повысила голос. — Он ушел к родителям, потому что там ему удобно. Потому что там его накормят, пожалеют и не заставят ничего делать. Ему не ты нужна, Наталья. Ему нужны условия, где можно сидеть на чужой шее. А ты придумала себе сказку и вцепилась в нее. Только пока ты ждешь своего «принца», твои дети будут голодать.
Она вскочила так резко, что плед соскользнул с колен и упал на пол. Наталья стояла передо мной бледная, растрепанная, с глазами, в которых уже почти не осталось здравого смысла. В ней появилось что-то чужое, пугающее — не просто упрямство, а какая-то слепая, фанатичная уверенность, против которой бессильны любые доводы.
— Ты мне больше не подруга, — произнесла она медленно, будто вбивая каждое слово. — Ты никогда меня не поддерживала. Только осуждала. Ты завидуешь, потому что я умею любить, а ты нет. Тебе хочется, чтобы я была несчастной. Но этого не будет. Слышишь? Не будет. Андрей вернется. А ты больше не звони мне. Никогда.
Она повернулась и вышла в прихожую. Я слышала, как она дергает сапоги, как торопливо застегивает куртку, как потом резко хлопает входная дверь.
Я не пошла за ней. Не стала останавливать. Просто смотрела на упавший плед и чувствовала, как внутри поднимается бессильная, горькая злость.
Спустя несколько дней общие знакомые рассказали мне, что Наталья продала украшения, которые когда-то дарил ей Сергей, и поехала к родителям Андрея. Говорила, что должна с ним поговорить, все объяснить, вернуть его домой. Чем именно закончилась та поездка, никто толком не знал. Ходили слухи, что Андрей даже в квартиру ее не пустил: вышел на лестничную площадку, поговорил с ней несколько минут и захлопнул дверь. Наталья вернулась ни с чем.
Я ей больше не звонила.
Иногда мы сталкивались в городе. Она сильно похудела, лицо стало острым, взгляд — пустым и потухшим. Рядом шли дети, непривычно тихие, словно тоже научились не задавать лишних вопросов. Наталья делала вид, что меня не видит. Я отвечала тем же. Во мне все еще жила обида, но вместе с ней было и страшное понимание: некоторых людей невозможно вытащить, если они сами держатся за свое болото. Им нужна их боль. Их красивые мифы. Их вера в то, что «настоящая любовь» обязательно вернется, даже если ради этой веры придется потерять дом, достоинство и детей.
Через полгода я узнала, что Сергей забрал детей к себе. Наталья уже совсем не справлялась. Постоянной работы у нее не было, перебивалась случайными подработками, то бралась за одно, то бросала другое. Андрей так и не появился. Позже говорили, что он нашел себе новую женщину — постарше, с квартирой в центре. Наталья всем, кто еще соглашался ее слушать, повторяла, что это ненадолго, что он обязательно опомнится и поймет, кого потерял. Только слушателей у нее почти не осталось.
А я иногда возвращалась мыслями к тому самому вечернему звонку, когда она кричала в трубку про первую любовь, про судьбу и про счастье, которое будто бы вернулось к ней спустя годы.
И каждый раз думала о том, какая тонкая граница отделяет надежду от безумия. И как страшно видеть, как близкий человек шаг за шагом уходит в темноту, а ты стоишь рядом и понимаешь: удержать его уже невозможно.