Перед тем как нас успели запереть, Марина всё-таки отправила мою геолокацию и короткое сообщение: «Вызывай всех». Она не растерялась — и именно это нас спасло.
Расследование растянулось на шесть месяцев. Для меня это было время, которое будто выжгло изнутри всё живое. Мы с Дмитрием добились эксгумации не только отца, но и мамы. И когда пришли результаты экспертизы, город буквально содрогнулся от подробностей.
В тканях мозга мамы нашли следы того же вещества, что обнаружили у отца. Выяснилось, что Наталья Сергеевна не просто появилась в нашей семье перед последней трагедией. Она подбиралась к нам давно. Сначала — к маме, когда та заболела три года назад. Наталья изображала заботливую помощницу, приносила какие-то «укрепляющие уколы», говорила о витаминах, о восстановлении сил. После маминой смерти она на время затаилась, чтобы никто не связал одно с другим. А затем начала так же методично подбираться к отцу.
Но настоящая бездна открылась, когда следователи разобрали документы и паспорта, найденные в подвале. В этой чёрной схеме оказалось двенадцать пожилых людей. Кирилл вместе со своим начальником-нотариусом подыскивали одиноких владельцев квартир и домов, а Наталья Сергеевна выполняла самую страшную часть работы. Она входила в доверие, постепенно доводила людей до состояния, похожего на деменцию, заставляла подписывать нужные бумаги, а потом аккуратно подталкивала их организм к тромбозу.
Процесс по делу этой «нотариальной банды» стал самым громким за год. Наталья Сергеевна до последней минуты пыталась выглядеть не преступницей, а несчастной женщиной. В суд она явилась в чёрном платке, с иконой в руках. Плакала, крестилась и уверяла, что мы с братом — неблагодарные, жадные дети, решившие отнять у неё наследство, которое она якобы получила честно.
И тогда наш адвокат попросил вызвать основного свидетеля. Им оказался человек, которого Наталья давно считала мёртвым, — её бывший муж. На самом деле он выжил после её «лечения», сумел сбежать в другую область и все эти годы жил под чужим именем, страшась, что она его найдёт.
Когда он вошёл в зал, Наталья Сергеевна впервые потеряла самообладание. Лицо её стало серым, пальцы разжались, и икона с глухим стуком упала на пол.
— Это не женщина, — произнёс он, не отводя взгляда от судьи. — Это собирательница. Она собирает чужие судьбы, чужие квартиры, чужие жизни. Моих родителей она убила. А потом пыталась сделать то же самое со мной.
Наталью Сергеевну и Кирилла приговорили к пожизненному заключению. Нотариусу дали двадцать лет. Квартиру, дом и все счета вернули нам с Дмитрием.
В отцовскую квартиру мы приехали ещё один раз — попрощаться. Всё стояло почти как прежде: знакомые полки, книги, стены, запах старой мебели. Только отца уже не было. И мамы тоже.
Я прошла на кухню. Именно здесь когда-то Наталья разливала свой смертельный чай, улыбалась, говорила ласковые слова и убивала тех, кто ей доверял. Теперь на кухне было чисто, пусто и тихо.
— Понимаешь, — сказал Дмитрий, остановившись у окна, — всё это имущество просто стены и бетон. Она думала, что заберёт у нас прошлое. Хотела украсть память. А получилось так, что сама исчезла из человеческой жизни навсегда.
Мы решили продать всё, что осталось после отца. Жить там было невозможно: каждый угол отзывался болью, страхом и предательством. Все деньги, полученные от продажи, мы перечислили в фонд помощи одиноким пожилым людям. А ещё открыли службу юридической защиты для стариков — чтобы больше ни одна такая Наталья не смогла спокойно переступить порог чужого дома и сделать беззащитного человека своей жертвой.
Вчера я проходила мимо отцовского дома. В окнах его квартиры горел тёплый свет. Там теперь живёт молодая семья с маленьким ребёнком. Из-за стекла доносился смех, а на подоконнике стояли яркие цветы.
Я остановилась и впервые за долгое время улыбнулась. Жизнь всё равно продолжается. Зло оставляет после себя глубокие следы, но добро способно закрыть даже их.
Я потеряла родителей. Но смогла вернуть им честное имя. И теперь, наконец, они могут спать спокойно.